Урановый след (СИ)

— Доклады по складам были?
Яковлев чуть повёл плечом.
— Кое-что приносили. Не ко мне напрямую, но да. Помещения находят. Работы идут. Местами быстрее, чем я ожидал.
— Это хорошая новость?
— Смотря где.
Сергей посмотрел на него внимательнее.
— Говорите.
— По бумагам хорошая, — сказал Яковлев. — По жизни… разная. Есть помещения, которые уже принимают как годные, хотя они годны только частично. Есть потери при разгрузке. Есть точки, где учёт начинают сглаживать ещё до того, как работа встала на рельсы.
  
— Сглаживать?
— Чтобы не тормозить процесс. Чтобы цифры не расползались. Чтобы наверх шёл ровный отчёт.
Сергей усмехнулся без всякой радости.
— Рано начали.
— Вот пример. По одной точке принято тридцать два мешка. По примечанию: один повреждённый, один отсыревший, два временно не размещены. Но в сводке наверх всё равно идёт «тридцать два принято».
Сергей взял лист. Вот она. Та самая ровная бумага. Даже не ложь ещё. Так, лёгкое приглаживание. Чтобы не дёргать начальство по мелочи. Чтобы работа шла, потом разберёмся… Потом.
Он положил лист на стол.
— Кто дал такую форму?
— Форму как таковую пока не давали, — ответил Яковлев. — Люди сами выходят на неё. Из спешки. и желания не показывать кривизну, обычной нашей привычки сперва сдать красиво, потом чинить по ходу.
— По ходу потом и сгниёт, — сказал Сергей.
Яковлев не ответил сразу. Только посмотрел на него устало, но прямо, словно и сам ровно к этой мысли уже пришёл, просто вслух не сказал. Сергей подтянул к себе чистый лист, повертел карандаш между пальцами и, не глядя на собеседника, начал писать.
— Значит так. Официальный план посевов не дёргаем. Пусть снаружи всё выглядит ровно, без этих провалов по западным районам, которые любой дурак потом начнёт разглядывать под лупой. А реальные поправки пойдут отдельно. По закрытым линиям. И ещё. По каждой точке мне нужен не этот ваш общий отчёт «введено» или «освоено». Пиши просто: пригодно, частично пригодно, непригодно. Всё. Без словесной каши.
— Это разумно, — сказал Яковлев. — По посевной тоже сделать короткую форму?
— Сделай. Что у нас идёт официально. Что реально двигаем. Где риски. Без украшений. По складам такую же.
— По складам лучше ещё с Микояном сверить, — сказал он, не глядя на Сергея. — Это всё-таки его кухня.
— И сверим.
Яковлев кивнул, пошёл к двери, но на пороге Сергей всё-таки заговорил ещё раз, уже вполголоса, больше себе, чем ему:
— Для виду ещё поживём. Но для себя врать не будем.
Яковлев ничего не ответил. Только медленно кивнул и вышел. Сергей подождал, пока в коридоре стихнут шаги, потом потянулся к телефону.
— Поскрёбышев.
— Слушаю.
— Микояна ко мне. Если не уехал ещё.
— Уточню.
  
Глава 32  
 
Дела санаторные 
 
Утро здесь всегда начиналось слишком рано. Ещё не проснулся толком, а в комнате уже бело, и шторы не спасают. Свет лезет сквозь ткань, сквозь веки, сквозь дурной сон, в котором опять не море, а цех, масляные пятна на полу и кто-то орёт с другого конца пролёта, что снова закусило. Кошкин полежал немного, не открывая глаз. За стеной кашлянул сосед. Потом ещё раз, уже глубже. В коридоре звякнули бутылочки на подносе, прошаркали мягкие подошвы. Санаторий. Чужая жизнь. Он сел, переждал, пока перестанет мутить, и только потом встал.
На стуле у двери лежала газета и письмо. Газету он взял первой, машинально, словно надеялся, что за ночь там вдруг напечатают что-то вменяемое. На первой полосе опять была Франция. Уже без этих обтекаемых, трусливых слов, которыми обычно прикрывают разгром, пока он ещё не совсем свалился на голову. Теперь прямо: отступили, сдали, перемирие, новое правительство. Немцы там, где вчера их ещё не ждали. Он дочитал абзац до конца, хмыкнул и швырнул газету обратно. Подошёл к окну. Море лежало внизу гладкое, яркое, бессовестно красивое. Как будто в мире вообще ничего не случилось. Ни Франции, ни Польши, ни пробега, ни его дурацких лёгких. Одно это море и белая стена корпуса справа.
Письмо было из Харькова. Почерк Морозова резкий, быстрый, без всяких украшений. Будто не писал человек, а царапал железом по железу. Кошкин вскрыл конверт ногтем и сразу пошёл глазами вниз, туда, где обычно начиналось нужное. Серия идёт тяжело. По башням опять лезет брак, и в литейном цехе снова делают честные лица, будто раковины сами в броню упали. Коробка на испытаниях по-прежнему показывает характер. Один мехвод бережёт её, как хрустальную, другой лупит по рычагу так, будто решил разом отомстить всей советской промышленности. На стенде новый вариант вроде бы ведёт себя прилично, но в железо никто пока не верит. Военпред давит сроком. В цехах нервничают. В КБ ругаются. Внизу, почти на полях, Морозов добавил: Если тебя там ещё держат — сиди. Здесь и без тебя орать есть кому.
Кошкин усмехнулся и сел на край кровати с письмом в руках. Вот так было лучше. Пока читаешь про коробку, про башню, про литейку, про стенд, всё внутри встаёт на места. Вот тут болит. Тут править. Тут нельзя уступить. Тут надо дать по рукам. И никакого тебе моря, никакой минеральной воды в стакане, никакого «щадящего режима». Всё честно. Поедет или не поедет. Остальное — шелуха.
На веранде уже сидели двое стариков из соседнего крыла и делили ножом яблоко на сложенной газете. Женщина в соломенной шляпе держала на коленях книгу и смотрела не в неё, а куда-то мимо моря, в воздух. Кошкин вынес письмо туда, сел в своё скрипучее кресло и снова развернул лист. Пустое кресло напротив опять бросилось в глаза. Лобанова выписали уже давно, а это кресло всё никак не переставало быть его. Будто человек просто вышел на минуту, сейчас вернётся, поднимется по лестнице, сядет, вытянет ногу, скажет что-нибудь короткое, без санаторного вранья. А не возвращался никто. Каждый уезжал в свою нормальную жизнь, а Кошкин застрял тут, как недоделанный узел, который сняли с машины и отложили на подоконник: потом, мол, разберёмся.
Кашель пришёл резко. Кошкин согнулся, вцепился пальцами в подлокотник, переждал. Старики притихли. Женщина в шляпе подняла глаза и сразу уткнулась обратно в книгу. Здесь все давно научились смотреть так, будто не смотрят. Он вытер губы платком, мельком глянул на белую ткань и убрал её в карман. Потом сложил письмо и встал. Надо было идти к Фридлянду. Пока не остыл и не начал сам с собой торговаться.
Фридлянд сидел у открытого окна, в рубашке с засученными рукавами, без пиджака, пил чай и что-то отмечал в карте. На столе снимки, карточки, карандаш, аккуратная стопка бумаг. Всё как у людей его породы: ровно, чисто, послушно. Кошкина такие столы раздражали с первого взгляда. На них всегда слишком много порядка и слишком мало жизни.
Он вошёл без стука и положил письмо на стол. Не совсем бросил, но и не аккуратно. Бумага съехала к чернильнице.
Фридлянд дописал слово до конца, только потом снял очки.
— Отпускайте меня.
— И вам доброе утро, — сказал Фридлянд, потянул к себе письмо, но читать не стал. — Рубаху снимайте.
— Я не шучу.
— Я вижу. Рубаху.
Кошкин постоял секунду, сдерживаясь, потом дёрнул пуговицы. Врач встал не спеша, взял трубку. Она была холодная, и спина сразу покрылась мелкой дрожью.
— Глубже, — сказал Фридлянд.
Кошкин вдохнул.
— Это вы мне для виду вдохнули. Ещё.
— Если у человека лёгкие, а не меха, он иначе не может.
— Вот потому я и слушаю человека, а не меха. Ещё.
Кошкин вдохнул глубже. Слева кольнуло так, что он дёрнул плечом.
— Ну вот, — сказал Фридлянд тихо.
  
— Что «ну вот»?
— То самое. Садитесь.
Кошкин натянул рубаху, сел, не глядя на врача. Тот положил трубку на стол, подвинул к себе письмо, пробежал глазами первую страницу, перевернул.
— Нервничают у вас там, — сказал он.
— А вы думали, нет?
— Я думал, что завод, как и положено заводу, считает себя центром мироздания.