Урановый след (СИ)

— Творится всякое, — Морозов махнул рукой в сторону цеха. — Пошли, покажу. Только не обрадуешься.
Они прошли в цех. Грохот накрыл сразу, со всех сторон. Станки, молоты, чей-то мат у дальней стены. Пахло горячим металлом, маслом, сваркой. Воздух был плотный, душный, с привкусом пыли. Кошкин вдохнул полной грудью и на секунду зажмурился. Слева кольнуло, легко, почти незаметно. Он разжал кулак и пошёл за Морозовым.
  
Первый стенд. Корпус без башни, гусеницы сняты, ходовая на виду. Рабочий в грязной робе возился с катком, выстукивал что-то молотком.
— Это что за история? — спросил Кошкин, кивнув на каток.
— Брак из литейки. Третий за неделю, если что. Даёт трещину по телу, видишь?
Кошкин присел на корточки, провёл пальцем по металлу. Трещина была тонкая, почти незаметная, но шла глубоко.
— Форму не дают остыть?
— Вот именно. Торопятся, выбивают раньше времени, а потом мы тут разгребаем. Я им говорил уже три раза, обещают исправиться, но план горит, и ты сам знаешь, как это бывает.
Кошкин выпрямился. Да, знал. План всегда горел. А когда план горит, первым делом горят технология и здравый смысл. Они прошли дальше. Второй стенд. Здесь стояла машина почти собранная, с башней, но без пушки. Военпред в гимнастёрке стоял рядом, записывал что-то в блокнот. Увидел Кошкина, выпрямился, кивнул сухо.
— Товарищ Кошкин. Вернулись?
— Вернулся. Что у вас тут?
Военпред постучал карандашом по башне.
— Люк заедает. Уже какой раз переделываем, а он всё равно не так ходит как надо. На стенде вроде нормально открывается, а попробуй в поле, когда грязь, когда наклон заклинит наглухо.
— Перекос?
— Миллиметр всего, но этого хватает. Сварка шов повела, вот башню и перекосило. Исправим, конечно, но времени жрёт прилично.
Морозов подошёл ближе, потрогал шов.
— Режим сварки нарушили. Я им сто раз говорил, что нельзя так гнать, но они опять по-своему. Результат на лицо.
Кошкин обошёл машину кругом. Потрогал гусеницу, заглянул под корпус. Всё знакомое. Всё своё. И всё немного не так, как должно было быть.
— Сколько за август сдали?
— Семнадцать машин, — Морозов достал из кармана мятый листок, посмотрел в него. — План был двадцать пять. Не дотянули.
— План нереальный был или просто не справились?
— План нормальный. Справились бы, если бы литейка не гнала брак каждую вторую отливку…
— Коробки сыпались?
— Две машины вернулись с полигона. Шестерни разбило. Сейчас разбираемся, в чём дело, но похоже, что термообработка опять хромает.
Кошкин медленно кивнул. Всё как в письмах. Только вживую выглядело хуже.
— Ладно, — сказал он. — Пойдём в кабинет, покажешь, что там у тебя по бумагам накопилось. И расскажешь всё подробнее, без этих обтекаемых фраз.
Кабинет Кошкина за лето не изменился. Тот же стол, заваленный чертежами, та же полка с папками, тот же запах бумаги и табака. Только пыли стало больше. Морозов прошёл первым, открыл окно, махнул рукой, разгоняя спёртый воздух.
— Убирали тут, но без толку. Всё равно как в архиве.
Кошкин снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел, потянулся к стопке бумаг на краю стола. Морозов перехватил его руку.
— Это старьё, июльское. Вот это свежее, — он положил перед Кошкиным толстую папку. — Сводки за август и первую половину сентября. Читай, не обрадуешься.
Кошкин открыл папку. Первый лист, план-график производства. Цифры шли двумя колонками: план и факт. Факт отставал стабильно, на четверть, а то и на треть. Он пролистал дальше. Акты о браке. Докладные от цехов. Претензии военпреда. Переписка с поставщиками.
— Коробка передач, — сказал он, не поднимая глаза. — Ты писал, что проблема. Насколько серьёзно?
Морозов сел на край стола, закурил.
— Серьёзно. Шестерни не выдерживают нагрузку. Термообработка идёт кое-как, металл не тот, что нужен. Я требовал сталь марки Х, дали обычную легированную. Говорят, Х нет в нужных объёмах, вся уходит на авиацию.
(Х — марка инструментальной легированной стали. Обозначение указывает на то, что сталь легирована хромом. Отсутствие цифры перед буквой указывает на содержание хрома в пределах 1–1,5%, цифра после буквы — на содержание углерода в десятых долях процента. Например, ×12 — сталь с содержанием хрома около 12% и углерода около 1%)
— Авиация важнее танков?
— Сейчас, видимо, да. Хотя я не понимаю, какой смысл гнать машины, если они разваливаются через сто километров. Лучше бы меньше сделали, но чтобы ходили.
Кошкин перевернул ещё несколько страниц. Остановился на акте испытаний. Две машины, обе вернулись с полигона с одинаковой поломкой. Разрушение зубьев шестерни главной передачи.
— Когда это было?
— Неделю назад. Обе машины сейчас в ремонте, меняем коробки целиком. Но это не решение, понимаешь? Это латание дыр. Пока не поменяем сталь или не пересмотрим режим термообработки, будет повторяться.
— С термистами говорил?
— Говорил. Они кивают, обещают, но ничего не меняется. У них свои проблемы: печи старые, режимы плавают, контроля нормального нет. Одна партия выходит нормальной, другая — брак.
Кошкин закрыл папку, откинулся на спинку стула. За окном грохотал цех, ровно, монотонно. Он слушал этот грохот и думал, что за лето ничего не изменилось. Те же проблемы, те же отговорки, те же обещания исправиться.
— Военпред сильно давит?
Морозов затянулся, выпустил дым в окно.
— Давит, но по делу. Он не придирается, он ловит реальные косяки. Люк, который заедает это не его блажь, это реальная проблема. В бою экипаж может не выбраться, если башню заклинит. Он это понимает, я понимаю, но цеха торопятся, и вот результат.
— Ты им сколько раз говоришь говорил про режим сварки?
— Раз сто, наверное. Но когда план горит, они не слушают. Им главное сдать машину, а что потом с ней будет это уже не их забота.
Кошкин потёр переносицу. Голова начинала болеть, тупо, давяще. Он достал из ящика стола графин с водой, налил в стакан, выпил медленно.
— Хорошо, — сказал он. — По коробке я разберусь. Поеду на металлургический завод, поговорю с директором. Если нужна сталь Х, пусть дадут. Если не могут дать, пусть объяснят толком, а не отписками. По сварке — созовём совещание с цехом. Без крика, без угроз, просто разберём технологию по шагам. Может, они сами не понимают, где косячат.
— А может, понимают, но надеются, что пронесёт, — Морозов усмехнулся. — Как обычно.
— Тогда не пронесёт, — Кошкин открыл папку снова, нашёл лист с фамилиями мастеров. — Кто у нас по сварке отвечает?
— Гринберг. Старый, опытный, но устал уже. Ему бы на пенсию, а он тянет лямку.
— Устал или забил?
— Устал. Он не забивает, он просто не успевает контролировать всё. У него три бригады, а он один. Пока обойдёт одну, в другой уже напортачили.
Кошкин записал фамилию на листке.
— Дадим ему помощника. Толкового, молодого, чтобы бегал и проверял. Гринберг будет методистом, а помощник контролёром. Разгрузим старика, может, дело пойдёт.
Морозов кивнул.
— Это разумно. У меня есть один парень на примете, Соколов. Недавно из училища, но толковый, схватывает быстро.
— Поставь его к Гринбергу. Пусть неделю походит, научится, а потом начнёт проверять швы до приёмки. Если поймает брак на стадии сварки, будет легче, чем потом всю башню переделывать.
Морозов затушил окурок в пепельнице, встал.
— Ещё одна проблема есть. Литейка. Я тебе про катки говорил, но это не всё. Броневые листы тоже идут с раковинами. Не критично, но военпред начинает вопросы задавать. Если раковина на лобовой броне не примут машину, и будут правы.
  
— Раковины от чего? От шлака?
— От спешки. Металл не дают отстояться, форму заливают раньше времени. Шлак не успевает всплыть, вот и лезет в тело отливки.
Кошкин встал, подошёл к окну. Внизу, во дворе, рабочие катили платформу с деталями. Один из них споткнулся, чуть не упал, выругался. Другой засмеялся.