Урановый след (СИ)

— Позвони начальнику литейного цеха, — сказал Кошкин, не оборачиваясь. — Скажи, что я завтра приду к ним. Рано утром, до начала смены. Посмотрю, как они работают.
— Он обрадуется, — усмехнулся Морозов.
— Не должен радоваться. Должен исправить косяки, — Кошкин обернулся. — Я понимаю, что план давит. Я понимаю, что сверху требуют машины, а не отговорки. Но если мы будем гнать брак, то через полгода окажется, что половина танков не выехала из парка. И тогда никакой план не поможет.
  
Морозов кивнул молча. Он понимал, всегда понимал. Просто понимание не всегда помогало, когда давили сверху и снизу одновременно.
— Ладно, — сказал Кошкин. — Давай по остальным пунктам. Что там ещё в твоей папке страшного?
Морозов вернулся к столу, полистал бумаги.
— Башня. Ты видел, люк заедает. Но это не единственная проблема. Командирская башенка, я писал тебе, нужна позарез, а её всё нет. Обещали сделать опытную к сентябрю, не сделали. Теперь говорят к октябрю.
— Почему задержка?
— Конструкция сложная. Бронестекло нужно специальное, триплекс. Его делает только один завод, в Ленинграде. А у них свои проблемы, не успевают.
— Значит, надо ехать в Ленинград, — сказал Кошкин.
— Я могу съездить, — сказал Морозов. — На неделю. Договорюсь там, может, ускорят.
— Езжай.
— Хорошо. Поеду на следующей неделе. Попробую договориться.
Они ещё час сидели над бумагами. Разбирали каждую проблему отдельно, искали решения, записывали. К обеду стол был завален листками с пометками, и голова у Кошкина гудела, как после ночной смены.
— Достаточно на первый день, — сказал он, откладывая карандаш. — Пойдём, покурим. А то от этих бумаг уже мутит.
Они вышли во двор. Солнце стояло высоко, припекало. Морозов закурил, протянул пачку Кошкину. Тот покачал головой.
— Бросил?
— Фридлянд сказал бросить. Пока слушаюсь.
— Надолго хватит?
— Не знаю, — Кошкин усмехнулся. — Может, до вечера.
Они постояли молча. Во дворе грузили платформу, лязгали цепи, кто-то ругался. Обычный рабочий день. Один из тысячи.
— Слушай, — сказал Морозов, глядя куда-то в сторону. — Ты там, в Крыму, отдохнул хоть немного?
Кошкин помолчал.
— Лёгкие подлечил. Это главное.
— А голова?
— Голова не лечится. Она и там работала.
Морозов затянулся, выпустил дым.
— Ну вот и славно. Значит, вернулся в форме.
Кошкин посмотрел на него. Морозов не смотрел в ответ, разглядывал окурок между пальцами.
— В какой форме вернулся, в такой и буду работать, — сказал Кошкин. — Главное, чтобы завод работал. Остальное приложится.
Литейный цех работал в две смены. Кошкин пришёл в пять утра, когда ночная смена ещё не закончилась, а дневная не началась. Самое время посмотреть, как на самом деле идут дела, без подготовки и парадного вида.
У входа его встретил запах — едкий, горячий, с металлическим привкусом. Внутри было душно, несмотря на открытые ворота. Плавильные печи гудели ровно, почти успокаивающе. У дальней стены рабочие заливали форму, двое держали ковш, третий направлял струю. Металл лился оранжевым, ярким, освещал лица снизу.
Кошкин остановился в стороне, не привлекая внимания. Смотрел. Заливка шла быстро. Слишком быстро. Ковш наклонили, металл хлынул в форму, рабочие отскочили, поставили ковш обратно. Один из них вытер лоб рукавом, сплюнул в сторону. Форму не трогали, не проверяли. Просто оставили остывать и пошли к следующей.
— Товарищ Кошкин?
Он обернулся. Начальник цеха, Власов, стоял в двух шагах. Небритый, в грязной робе, с красными глазами. Видно, смену тянул с ночи.
— Здравствуйте, Пётр Семёнович, — сказал Кошкин. — Не ждали?
— Ждали, — Власов улыбнулся криво. — Морозов вчера предупредил. Сказал, что придёте рано и без шума. Вот я и пришёл тоже.
Кошкин кивнул в сторону форм.
— Покажете, как работаете?
— Показываю уже. Вы же смотрите.
Они прошли вдоль цеха. Печи гудели, где-то капало, скрежетали цепи подъёмника. На полу валялись обломки форм, песок, куски шлака. Рабочие двигались устало, механически. Один зевнул, не прикрывая рта.
— Сколько отливок за смену делаете? — спросил Кошкин.
— По плану двенадцать. По факту десять, если повезёт.
— А если не повезёт?
— Восемь.
Они остановились у остывающей формы. Кошкин присел, потрогал песок. Ещё тёплый, почти горячий.
— Сколько она остывает?
— По технологии — час. По факту — полчаса, если торопимся.
— А торопитесь часто?
Власов помолчал. Потом ответил честно:
— Каждый день.
Кошкин встал, отряхнул руки.
— Покажите печи.
Они подошли ближе. Жар ударил в лицо, Кошкин прищурился. Внутри печи плавился металл, поверхность была неровной, пузырилась. Шлак всплывал, но медленно.
— Металл снимаете когда?
— Когда готов.
— А когда он готов?
Власов поморщился.
— По температуре. Но термометр один на три печи, не всегда успеваем проверить. Иногда идём на глаз.
— На глаз, — повторил Кошкин. — И шлак тоже на глаз снимаете?
— Снимаем как положено. Но если металл сразу заливать надо, не всегда успеваем дать ему отстояться. Шлак оседает, но не весь. Вот и лезет потом в отливку.
Кошкин обошёл печь кругом. Кирпичная кладка местами осыпалась, дверца держалась на одной петле. Старое оборудование, изношенное. Сколько ему лет десять? Пятнадцать?
— Когда последний раз ремонтировали?
— Два года назад. Хотели в этом году, но отложили. Нет времени на остановку.
— Нет времени, — Кошкин усмехнулся. — А когда печь встанет сама, время появится?
Власов не ответил. Смотрел в сторону, на рабочих у форм. Они уже заливали следующую партию, так же быстро, так же небрежно.
— Послушайте, Пётр Семёнович, — сказал Кошкин тише. — Я не пришёл вас пинать. Вы работаете как можете, это видно. Но так дальше нельзя. Брак идёт сплошным потоком, и я не могу сдавать машины с раковинами в броне.
Власов повернулся к нему.
— Товарищ Кошкин, я вас понимаю. Но у меня план. Двенадцать отливок за смену, триста в месяц. Если я буду давать металлу отстаиваться по часу, я план не выполню. Если не выполню, то прилетит мне, а не вам.
— А если будете гнать брак, прилетит вам же. Только позже и сильнее.
— Позже, — Власов усмехнулся устало. — Значит, есть время что-то придумать. А сейчас мне нужно закрыть месяц. Иначе завтра же снимут.
Кошкин молчал. Он понимал Власова. Понимал и не мог согласиться. Потому что цена этой спешки — танки, которые развалятся в первом бою.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте так. Вы даёте металлу отстояться положенное время. Я беру на себя объяснения, почему план упал. Скажу, что я потребовал соблюдать технологию, и это моё решение.
Власов посмотрел на него недоверчиво.
— И вы думаете, вам поверят?
— Поверят или нет — моя проблема. Ваша проблема — делать отливки без раковин. Договорились?
Власов помолчал. Потом медленно кивнул.
— Договорились. Только я вас предупреждаю: если начнём работать по технологии, план сразу просядет на треть. Может, больше.
— Пусть просядет, — сказал Кошкин. — Лучше меньше отливок, но годных, чем много брака. Через месяц подтянетесь, найдёте ритм, и план вернётся. А сейчас главное качество.
Власов кивнул снова, на этот раз увереннее.
— Хорошо. Попробуем.
Они вернулись к выходу. На улице уже светало, серое небо над трубами. Кошкин достал сигареты, вспомнил про Фридлянда, сунул пачку обратно в карман.
— Ещё одно, — сказал он. — Печи надо ремонтировать. Не через год, а сейчас. Найдите окно в графике, хоть на неделю. Подлатаете кладку, поменяете дверцы, проверите термометры. Я дам бумагу наверх, что ремонт необходим. Пусть не снимают за простой.
  
— Это было бы хорошо, — Власов оттаял немного. — А то на одной петле работать страшно уже.
Кошкин пожал ему руку.
— Делайте. И скажите своим, что если будут соблюдать технологию, я их поддержу. Если будут гнать брак не поддержу никого.