Урановый след (СИ)
Положил ручку, откинулся на спинку. За окном во дворе хлопнула дверь машины, кто-то окликнул водителя. Вспомнилось позавчерашнее совещание. Микоян докладывал о поставках, Сергей слушал, задавал вопросы. В какой-то момент Микоян сказал: «Иосиф Виссарионович, если позволите…» — и Сергей кивнул, даже не заметив обращения. Автоматически. Будто всегда его так звали.
А ведь в первый год каждое «Иосиф Виссарионович» резало слух. Напоминало: ты здесь чужой, играешь роль, надел костюм не по размеру. Теперь не резало.
План переоснащения авиационных заводов…
Телеграмма из Харькова…
Поднялся, подошёл к окну. Двор пустой, только у ворот маячила фигура охранника. Тот курил, прислонившись к столбу, разглядывал что-то в руках. Газету, наверное.
Постоял, глядя на сосны. Ветер трепал ветки, иголки осыпались на дорожку. Скоро холода. Он вспомнил одну ночь. Дежурство на блокпосту, темно, луны нет. Сидели втроём — он, Денис и ещё кто-то, имя забылось. Денис рассказывал что-то про свою деревню, про рыбалку, про щуку, которую поймал в четырнадцать лет. Сергей слушал вполуха, прислушивался к ночным звукам. Ничего не происходило, тихо было, почти мирно. Денис закончил рассказ, закурил. Дал ему тоже. Они сидели молча, курили, смотрели в темноту.
Что было дальше? Попытался вспомнить. Не вспомнилось. Обрывок, кусок, без начала и конца. Лицо Дениса размыто, как в тумане. Голос помнил, а лица нет. Отошёл от окна, вернулся к столу. Достал из шкафа старую карту мира, расстелил. Та же карта, что четыре года назад. Африка, Америка, линии морских путей. Тогда разглядывал её ночами, когда не спалось.
Провёл пальцем по карте. Конго — Нью-Йорк — Владивосток. Руда давно на складе, Курчатов работает, проект запущен. Вышел на веранду. Прохладно, но не холодно. Воздух свежий, пахнет хвоей и сыростью. Дорожка, газон, сосны. Всё знакомое.
Прошёлся до края веранды, постоял, держась за перила. Дерево холодное под ладонью, краска облупилась местами. Надо бы подкрасить до зимы, но вряд ли успеют. Левая нога слегка ныла. Не болела, просто ныла, тупо, привычно. На погоду, наверное. Или просто возраст. Этому телу для этого времени уже много. Хотя Ленин в пятьдесят четыре умер, а Сталин ещё держится. Пока держится.
Вернулся в кабинет. Телефон молчал. Сел обратно за стол, открыл следующую папку. Отчёты с заводов, планы производства, сводки с границы. Привычная работа. Читал, ставил резолюции, откладывал в стороны. Стопка справа росла, слева уменьшалась.
Позвонил телефон. Поскрёбышев, как обычно.
— Товарищ Сталин, доброе утро.
— Доброе. Что там?
— Шапошников просит приёма.
— Назначь на одиннадцать.
— Есть. Ещё Микоян передавал, что отчёт по складам будет готов сегодня к вечеру.
— Хорошо. Принесёшь, когда будет.
— Так точно.
К вечеру стемнело рано. Закончил последнюю бумагу в седьмом часу, отложил ручку, потёр переносицу. Голова гудела, глаза устали. За окном уже темно, только фонарь у ворот светил тускло, жёлтым пятном на асфальте.
Встал, размял плечи. Прошёлся по кабинету от окна до двери и обратно. Ноги затекли за день, левая нога снова ныла. Остановился у окна, посмотрел в темноту. Ничего не видно, только своё отражение в стекле. Усталое лицо с морщинами и оспинами. Седые виски. Жёлтые глаза. Попробовал представить себя в настоящем теле — не получилось. Слишком далеко, слишком давно.
— Ладно, — сказал вслух. — Хватит.
Вернулся к столу, собрал бумаги в стопку. Позвонил Поскрёбышеву:
— Забери, что на столе. Остальное завтра.
— Есть, товарищ Сталин.
Через пять минут Поскрёбышев забрал папки и ушёл. Тихо, почти неслышно. Дверь прикрыл аккуратно. Сталин выключил лампу на столе, прошёл в спальню. Разделся, лёг. За окном ветер шевелил ветки, где-то далеко лаяла собака. Те же звуки, что утром. Закрыл глаза. Подушка холодная, одеяло тяжёлое. Сон не шёл сразу. Лежал, прислушивался к тишине, к скрипу половиц, к своему дыханию. Потом всё-таки провалился.
Глава 40
Разговорная
Другой день, там же. Ближняя дача.
Проснулся от телефонного звонка. Темно ещё, за окном ни рассвета, ни фонарей. Часы на тумбочке показывали половину седьмого. Сталин потянулся к трубке, снял.
— Слушаю.
— Товарищ Сталин, Берия беспокоит. Прошу прощения за ранний час.
— Говори.
— В Киеве арестован немецкий агент. Работал на заводе имени Малышева, передавал сведения о производстве танков. Вопрос: что делать?
Потёр лицо ладонью. Холодно. Халат висел на стуле в двух шагах, но вставать не хотелось. Не говоря уже о том, что с немецким агентом могли бы и сами разобраться.
— Кто он?
— Инженер, фамилия Крауз, из местных немцев. Работает там с тридцать седьмого года. Связь с резидентурой через третье лицо, установлено точно. Вербовка подтверждена документами.
— Что передавал?
— Цифры производства, чертежи узлов, фотографии образцов. Не всё критичное, но достаточно, чтобы немцы знали, сколько машин мы делаем.
— Попробуйте завербовать, — сказал Сталин. — Месяц на проверку. Если будут сомнения сразу расстрел. Без суда.
— Понял. Ещё одно: в Ленинграде задержали двоих при попытке проникнуть на Кировский завод. Документы поддельные, при обыске нашли фотоаппарат. Немцы тоже, судя по акценту.
— Тех расстрелять сразу. Незачем возиться.
— Есть.
Положил трубку. Шпионов ловят каждую неделю, иногда чаще. Одних расстреливают, других вербуют, третьих отпускают с подсадной информацией. Игра, в которой никто никому не верит. Немцы знают, что их агентов ловят. Сталин знает, что немцы это знают. И всё равно игра продолжается.
Оделся. На кухне Валентина уже накрывала: каша, чай, хлеб. Без слов, привычно. Налил себе, отхлебнул. Горячо, обжигает губы. Пахло чаем и гречкой, слегка подгоревшей на дне чугунка. На столе лежала стопка бумаг — ночные сводки. Поскрёбышев привозил каждый вечер, Сталин читал перед сном или утром, как получится.
Донесения агентов из Германии, Польши, Румынии. Немцы перебросили ещё две дивизии в Восточную Пруссию, итого там уже восемнадцать. В Кракове замечена концентрация авиации, предположительно бомбардировщики. В Бухаресте германский военный атташе встречался с румынским министром обороны, детали встречи неизвестны. Хотя тут и без деталей можно догадаться зачем.
Сталин отложил бумаги, допил чай. Валентина убрала тарелку, вытерла стол.
Машина ждала у крыльца. Водитель открыл дверь, Сталин сел, закрыл за собой. Тронулись. За окном мелькали деревья, сосны, потом дорога, потом дома. Рассвет только начинался, небо серое, низкое. В Кремль приехали в восемь ровно. Охрана у ворот вытянулась, пропустила без проверки. Машина въехала во двор, остановилась у подъезда. Где-то хлопнула дверь, кто-то прошёл быстрым шагом по асфальту.
Поскрёбышев уже сидел за своим столом в приёмной, разбирал бумаги. Часы на стене тикали мерно, громко в тишине коридора.
— Доброе утро, товарищ Сталин.
— Доброе. Что сегодня?
— В десять Микоян, в двенадцать Шапошников, в два часа наркомы авиапромышленности. Ещё Кошкин просил соединить по телефону, когда будет время.
— Соедини сейчас.
Через минуту в кабинете зазвонил телефон.
— Товарищ Кошкин на проводе.
— Соединяй.
Щелчок, шорох, потом голос Кошкина хриплый, с надрывом. Кашлял, что ли?
— Товарищ Сталин, здравствуйте.
— Здравствуй, Михаил Ильич. Слушаю.
— Докладываю по октябрю. План выполнен на семьдесят восемь процентов. Тридцать восемь машин вместо пятидесяти. Основные проблемы литейный брак и задержки с коробками передач. Литейку подлечили, сейчас работают по технологии, но время потеряли. Коробки — вопрос к металлургам, сталь не та.
— Что делаешь с коробками?
— Разговаривал с директором металлургического завода. Обещал дать сталь марки Х к декабрю. Пока ставим временные, из того, что есть. Машины идут в войска, но с оговоркой коробки менять через сто моточасов.