Урановый след (СИ)

«Государственному секретарю Корделлу Халлу. Вашингтон.»
Писал медленно, взвешивая каждое слово. Телеграммы из Москвы читали не только в Вашингтоне. НКВД перехватывало всё, что шло через телеграф, Штейнхардт это знал. Поэтому писал аккуратно, без лишних деталей.
«Продолжаю наблюдать за изменениями в советской промышленной и военной активности.»
Он остановился, посмотрел в окно. Москва за стеклом была серая, мокрая, с остатками ночного снега на крышах. Трамвай полз по улице, переполненный, люди висели на подножках. Куда они ехали в семь утра? На заводы, на стройки, на службу. Работать. Всегда работать.
  
Штейнхардт вернулся к листу.
«За последние три месяца наблюдается рост промышленной активности. Заводы переведены на трёхсменный режим работы. Ранее большинство предприятий работало в две смены. Это подтверждается как визуальными наблюдениями, так и косвенными данными.»
Вчера вечером он встречался с представителем американской торговой компании, которая поставляла в СССР станки. Тот рассказывал: советская сторона удвоила заказы. Станки для металлообработки, прессы высокого давления, оптическое оборудование. Платят исправно, торопят с доставкой. Спрашивают, можно ли ускорить производство, готовы доплатить.
«Советское правительство продолжает закупки промышленного оборудования в США. Запросы стали более специфичными и объёмными. Торговые представители сообщают об увеличении заказов в полтора-два раза по сравнению с летними показателями. Особый интерес к оборудованию для металлообработки и производства оптики. Оплата производится без задержек, что указывает на наличие резервов и приоритетность закупок.»
Штейнхардт отложил ручку, потянулся. Спина затекла, шея болела. Сидел за столом уже час, а написал меньше страницы.
Две недели назад он ездил на приём в Наркомат внешней торговли. Формальный визит, протокольный. Нарком Микоян принимал вежливо, но сухо. Говорили о торговых квотах, о поставках зерна и нефти, о возможности расширения сотрудничества. Штейнхардт пытался выяснить, почему СССР так активно закупает станки. Микоян отвечал обтекаемо: индустриализация, модернизация, пятилетний план. Ничего конкретного.
Но после встречи, когда Штейнхардт шёл по коридору, он услышал разговор двух советских чиновников. Те говорили вполголоса, думали, что иностранец не понимает русского. Один сказал другому: «Завод в Харькове план не выполнил, Москва требует объяснений. Сказали к весне всё наверстаем.»
Штейнхардт запомнил. Потом спросил у одного из своих информаторов — человека, который работал переводчиком в торговом представительстве и иногда делился слухами. Тот сказал: «В Харькове танковый завод. Делают новую модель, что-то секретное. План сорвали, начальство недовольно.»
Штейнхардт вернулся к столу, продолжил писать.
"По неподтверждённым данным, в Харькове ведётся производство новой модели бронетехники. Точные характеристики неизвестны, но масштабы производства, судя по косвенным признакам, значительные. Аналогичные признаки наблюдаются в Ленинграде и на Урале.
Совокупность признаков — переход заводов на трёхсменный режим, увеличение закупок оборудования, рост военных расходов, изменение риторики в прессе указывает на подготовку к крупномасштабному военному конфликту. Сроки неясны, но темпы подготовки позволяют предположить, что советское руководство рассчитывает на события в течение ближайшего года."
Подписал, запечатал в конверт. Отдал секретарю, тот передаст в шифровальный отдел, оттуда телеграмма уйдёт в Вашингтон.
  
Глава 43  
 
Проверка 
 
5 декабря 1940 года. Подмосковье.
За ночь Москву припорошило, присыпало сверху, будто кто-то наспех прикрыл город белой тряпкой. Во дворе Кремля снег уже успели подбить сапогами и колёсами. У подъезда ждала машина с заведённым мотором. Из выхлопной трубы тянуло сизым, водитель сидел, втянув голову в воротник.
Поскрёбышев стоял у стола с папкой и термосом.
— Ночные сводки. По немцам всё то же. Эшелоны, горючее, техника. И ещё из Генштаба напомнили: сегодня под Наро-Фоминском окружная проверка связи. Не обычные учения, — он на секунду поднял глаза, — именно проверка. Полк разворачивают в поле, потом по вводной теряют проводную связь с батальоном и переходят на радио. Смотрят, как быстро восстановят управление и дадут корректировку артиллерии.
Сталин взял лист, быстро просмотрел. Потом следующий, по выпуску радиоламп.
— Кто там будет? — спросил он, не поднимая головы.
— Шапошников. Пересыпкин*. От округа командир дивизии, полковой штаб и связисты.
(*С 10 мая 1939 года по 22 июля 1944 года нарком связи СССР.)
— А кто обычно проверяет, как они на радио переходят? По бумаге?
Поскрёбышев аккуратно закрыл папку, чтобы не шелестеть.
— Чаще по итоговому донесению.
Сталин отложил лист.
— Машину.
Поскрёбышев кивнул, но не ушёл сразу.
— Предупредить?
— Шапошникова предупреди, остальных не надо.
До полигона ехали молча. За городом стало светлее, хотя небо висело низкое, серое. Лес по сторонам стоял голый, заиндевелый. Иногда попадались деревни, крыши в снегу, редкий дым из труб, баба с вёдрами, школьник в огромной шапке, который шёл по обочине и отступил в сугроб, когда мимо прошла машина.
На въезде в лагерь дежурный сначала вытянулся, потом как-то весь сразу понял, кто именно приехал, и вытянулся ещё сильнее. От этого стал похож не на военного, а на плохо поставленный столб.
Шапошников ждал у штабной землянки. Рядом стоял Пересыпкин, уже без очков — стёкла опять запотели и он держал их в руке. Из-под навеса тянуло жаром печки и мокрой шерстью. Вид у обоих был такой, будто они здесь давно и с утра уже успели друг с другом не согласиться.
— Товарищ Сталин, — коротко сказал Шапошников, когда тот подошёл. — Проверка началась сорок минут назад. По плану полк должен был после потери проводной связи перейти на радио, восстановить управление вторым батальоном и дать артиллерии уточнённые координаты. Пока идут с задержкой.
— Из-за чего?
Шапошников чуть отвёл плечо, пропуская его к входу.
— Сейчас увидите.
В землянке было тесно и жарко. На столе лежала карта, вдоль стен тянулись телефонные провода, под ногами натаяло. Пахло печкой, табаком, мокрыми валенками и чем-то кислым от гимнастёрок. Командир полка, полковник с красным тяжёлым лицом, стоял над картой, упираясь кулаками в край стола. У радиста в углу шея уже блестела от пота, сидел он неподвижно — только пальцы на ручке настройки дёргались коротко, зло.
Начальник штаба, молодой подполковник с аккуратными усиками, говорил слишком быстро и потому сам себе мешал:
— Провод на второй батальон по вводной выведен из строя в десять сорок три. Перешли на резервную схему, но по радио связь нестойкая. Батальон периодически отвечает, но срывается. Артиллерия ждёт уточнения.
Полковник не обернулся, только процедил, глядя в карту:
— Не «периодически». Или есть связь, или её нет.
Радист в углу, не снимая наушников, буркнул:
— Есть кусками.
Полковник резко повернул голову.
— Что?
Тот поднял взгляд. Молодой, обветренный, в ватнике, неказистый. Из тех, кого в коридоре не заметишь.
— Кусками, товарищ полковник. Пробивается, потом шум.
— Почему шум?
— Лампа проседает. Или у них батарея. Или обе радости сразу.
Шапошников прошёл внутрь, встал у стенки, руки за спиной. Пересыпкин остался ближе к входу. Он уже слушал не командира полка, а радиста.
  
— Повторить вызов, — сказал полковник.
— Так я и не романс тут кручу, — буркнул тот себе под нос и тут же, видно, сам понял, что сказал лишнее.
Но Сталин уже услышал. Но не вмешался. Только чуть повернул голову в его сторону.
Радист подался к ящику, прижал наушник плотнее.
— «Волга», я «Сосна». Как слышите? «Волга», я «Сосна»… приём.