Урановый след (СИ)
В ответ затрещало. Потом прорезался далёкий голос — обрывок, две-три слова, и снова шум.
— … седьмой… не вижу… батарея…
И всё.
Подполковник быстро ткнул карандашом в карту:
— Значит, они уже у перелеска.
— «Значит», — повторил полковник и посмотрел на него так, будто готов был этим карандашом пробить ему ладонь. — По голосу в треске ты уже местность определяешь?
Подполковник отступил на полшага и замолчал. Сталин подошёл к столу, глянул на карту, потом на схему линии.
— Резервный провод где идёт?
Подполковник наклонился, показывая.
— Здесь, в стороне от основного.
Сталин провёл пальцем по двум линиям. Они шли не рядом вплотную, но и не так чтобы действительно врозь. Слишком близко. Для карты ладно. Для условных диверсантов разницы нет.
— Это не в стороне, — сказал он. — Это вы просто вторую черту нарисовали.
Шапошников кашлянул в кулак. Полковник уставился на схему так, будто впервые увидел. Снаружи хлопнул холостой залп. Потом ещё один. Кто-то пробежал мимо входа, оббивая снег с сапог на ходу. Радист снова поймал обрывок сигнала, но теперь уже от артиллеристов — там тоже не понимали, чего ждать и по какому квадрату считать.
— Запасная лампа где? — спросил Сталин, не повышая голоса.
Радист поднял голову.
— В ящике у машины, товарищ Сталин.
— Почему не у тебя?
Ответил не он, а начальник штаба, слишком быстро:
— По порядку хранения положено…
Пересыпкин даже глаза закрыл на секунду. Полковник повернулся к подполковнику так медленно, что тот сам осёкся на полуслове.
— У машины, — повторил Сталин. — А если станция здесь, а машина там?
Никто не ответил. Он вышел наружу. Мороз ударил сразу, после жаркой землянки даже приятно. У полуторки двое бойцов действительно возились с ящиком. Один уже снял рукавицы и теперь дул на пальцы, пытаясь открыть жестяную коробку, не стесняясь ни командира дивизии, который шёл в их сторону, ни стоявших рядом связистов.
— Долго? — спросил Сталин.
Оба дёрнулись. Тот, что без рукавиц, быстро выпрямился. На пальцах у него кожа побелела от холода.
— Туго идёт, товарищ Сталин.
— А если бы не учения?
Боец посмотрел на коробку, потом куда-то мимо, в снег.
— Тогда ещё дольше.
Командир дивизии хотел что-то вставить, оправдательное, уже набрал воздух, но Пересыпкин опередил его.
— Носимого запаса в расчётах почти нигде не любят, — сказал он, глядя не на генерала, а на бойца. — Боятся, что расколотят, потеряют, попортят. Держат на машине или у старшины.
Боец наконец открыл коробку, выдохнул сквозь зубы и вытащил лампу, завёрнутую в серую бумагу.
— Вот, — сказал он почему-то виновато.
Сталин посмотрел на лампу, на его посиневшие пальцы, на снег под сапогами, истоптанный до чёрной каши. Потом повернулся обратно к землянке.
Разбор начали сразу, не дожидаясь конца всей проверки. Артиллерия так и простояла без точной поправки лишние двадцать минут. Батальон на рубеж вышел, но с опозданием. По бумагам задачу ещё можно было вытянуть на «выполнено». Но на деле уже нет.
Полковник докладывал ровно, и от этого было ещё хуже. Слова у него выходили правильные, как гвозди из ящика.
— Причины задержки: нестойкая радиосвязь с батальоном, отсутствие носимого резерва у расчёта, ошибка при передаче промежуточных координат, несвоевременное уточнение запасной линии.
— «Отсутствие носимого резерва», — тихо повторил Сталин. — А до сегодняшнего дня вы как это называли?
Полковник запнулся. На секунду, но все это увидели.
— Порядком хранения.
— Вот. Уже ближе.
Генерал-майор, который до этого держался за спиной у всех, наконец решился вступить.
— Товарищ Сталин, нужно учитывать, что это проверка в усложнённых зимних условиях. Такие вещи как раз для того и проводятся, чтобы…
— Чтобы после них перестать делать глупости или чтобы красиво их описывать? — спросил Сталин, не глядя на него.
Генерал замолчал.
Шапошников стоял у печки, грея одну ладонь о железный бок. Выражение у него было тяжёлое, но не удивлённое. Видно было: ничего принципиально нового он тут не увидел. Просто неприятно, когда это всё вываливается сразу, да ещё при Сталине.
— Командир полка связь в руках держит? — спросил Сталин, переводя взгляд на Шапошникова.
Ответил сам полковник.
— Общую схему знаю, товарищ Сталин.
— Это не ответ.
Полковник на секунду сжал челюсть.
— Лично на станции не работаю.
— А должен понимать, что будет, если радист выбыл?
— Должен.
— Понимаете?
Полковник молчал слишком долго.
— Недостаточно, — сказал он наконец. Это было первое честное слово за весь разбор.
Радист в углу шевельнулся, будто хотел снова сесть глубже в тень, но уже поздно. Сталин повернул к нему голову.
— Как фамилия?
— Козырев. Сержант Козырев.
— Давно на станции?
— Второй год.
— Что у вас ломается первым?
Козырев не сразу ответил. Он сперва посмотрел на полковника, потом на Пересыпкина, потом на сам ящик у себя под рукой.
— По-разному. На морозе батарея быстро садится. Лампы тоже дурить начинают. А ещё если таблицу поменяли, а внизу не все сразу получили, начинается свалка. Один туда орёт, другой сюда. Потом все злые, а связи всё равно нет.
Он пожал плечом и добавил уже почти шёпотом:
— И запас лучше при себе. Пока за ним сбегаешь, уже не до связи.
Пересыпкин хмуро кивнул. Сталин взял со стола карандаш. Не писал пока, просто повертел в пальцах.
— Значит так. Первое: при каждой станции должен быть носимый комплект — лампа, батарея, предохранители. Не на машине. Не «где положено», а при станции. Второе: командиры батальонов и полков должны не на словах знать, как у них устроена связь. Что уязвимо, что запасное, сколько времени на замену, где у них на самом деле горло, а не на схеме. Третье: запасную линию уводить дальше. Четвёртое: таблицы частот привести в один порядок.
Он положил карандаш.
— И ещё. Через две недели повторная проверка. Здесь же.
Полковник кивнул. Генерал-майор тоже, слишком быстро. Шапошников оторвался от печки.
— Сделаем.
Пересыпкин наконец надел очки, мутные от тепла, и сказал устало, но по делу:
— По носимым комплектам придётся сразу менять упаковку. Иначе в частях опять будут держать всё в ящике при машине, чтобы «не разбили».
— Меняйте, — сказал Сталин.
Козырев сидел тихо, не поднимая головы. Вид у него был такой, будто он уже мысленно пожалел, что вообще рот открыл. Полковник тоже это видел. И, наверное, после проверки мог бы припомнить. Сталин задержал на обоих взгляд.
— Сержанта не трогать, — сказал он ровно. — Он дело сказал.
Полковник вытянулся ещё сильнее, чем у входа дежурный.
— Есть.
На улице уже темнело. Снег в сумерках казался голубоватым, а люди почти чёрными. Связисты сматывали кабель. У полуторки кто-то захлопнул борт, хлопок вышел пустой и звонкий. На кухне за брезентом звякнули крышкой котла. Обычный зимний лагерь. Шапошников пошёл к машине вместе со Сталиным. Некоторое время шли молча, осторожно выбирая, куда ставить ногу — дорожку у штаба успели разбить в ледяную кашу.
— Полк не худший, — сказал Шапошников уже у машины. Не оправдываясь, скорее констатируя. — И это, пожалуй, самое неприятное.
Сталин взялся за дверцу, но не сел.
— Я знаю.
Шапошников стоял, не пряча рук от мороза. Пальцы покраснели, но он будто не замечал.
— Это не на один месяц, — сказал он. — И не только в этом полку.
— Тем более.
Он сел в машину. Дверца закрылась глухо, сразу отсекла холод, звук сапог, голоса снаружи. В стекле на секунду отразилось его лицо и тут же поплыло от тёплого воздуха из печки.
Обратно ехали уже в темноте. Дорога шла между полями и лесом, в деревнях горели жёлтые квадраты окон, кое-где у ворот стояли санки, занесённые снегом по полозья. В салоне пахло нагретой кожей, бумагой и бензином.