Коммодор (ЛП)
– Ты не ложился, как я вижу, – сказал доктор.
– Вы правы, – сказал Падин. – В конце вахты я начал думать о человеке, который предал нас, о этом доносчике, об Иуде; и от ярости и страха, что меня отправят обратно в Ботани-Бей, мне совсем не спалось.
– Будь он проклят, этот доносчик, – сказал Стивен. – Ад полон такими, как он. Они... – Его прервала тройная вспышка молнии и почти одновременный удар грома над утесом в подветренной стороне. – Там, – продолжал он. – находится побережье Испании, – Еще одна вспышка молнии ясно осветила далекий берег. – И как только ты ступишь на землю этой страны, ни один человек не сможет забрать тебя и отправить обратно в то проклятое место. В любом случае, я уверен, что в течение года я добьюсь вашего помилования, и тогда ты сможешь отправиться, куда захочешь. Но сейчас, Падин, я хочу, чтобы ты поехал с Бригитой и миссис Оукс в Авилу, в Испанию, и присмотрел за ними. Они будут жить там, в монастыре, где с монахинями живут многие другие дамы. И послушай, Падин, если ты будешь верно заботиться о них в течение года, у тебя будет небольшая ферма, которой я владею в Манстере, недалеко от Сидхейн-на-Гейре в графстве Клэр, с семнадцатью акрами – семнадцатью ирландскими акрами, – неплохой земли; там есть дом с шиферной крышей, и сейчас там три коровы и осел, свиньи, конечно, и два улья с пчелами; и есть разрешение нарезать на болоте семнадцать возов торфа. Тебе этого хватит, Падин?
– Хватит, ваша честь, как вам будет угодно, – сказал Падин дрожащим голосом. – Я бы присматривал за вашей малышкой хоть тысячу лет совершенно бесплатно; но как бы я хотел свой участок земли. Мой дед когда-то владел почти тремя акрами земли и арендовал еще два...
Они говорили о земле, о радостях жизни земледельца, о том, как приятно видеть, как все растет, о жатве и молотьбе; или, скорее, Падин говорил, и Стивен никогда раньше не слышал от него такого чистого потока слов. И вот разгорелся день, разгорелся совершенно внезапно, и облака рассеялись при первом же проблеске рассвета.
– Все наверх! – взревел Бонден на корме, и он вместе с другими побежал по палубе, колотя в люки. – Все наверх, все наверх! – Падин, вздрогнув от неожиданности, врезался в Стивена со своей удочкой и корзиной с рыбой, и, прежде чем они успели опомниться, Рид уже стоял на палубе в ночной рубашке и отдавал приказы. Меньше чем в километре за кормой, в бухте, закрытой мысом Варес, был трехмачтовый люггер – длинное, низкое, черное судно. Он был хорошо вооружен и укомплектован большим количеством матросов, и на нем уже прибавляли парусов.
Падин тут же бросился на свое место у фока-шкота. Стивен встал на корме по правому борту, где он никому не мешал, мог слышать быстрый разговор между Ридом и матросами, чьим мнением тот интересовался, и улавливал слова матросов, когда они работали или стояли наготове. Все сходились во мнении, что люггер был французским, из Дуарнене [98], назывался "Мари-Поль", очень быстроходный: таможенные суда никогда его не ловили; иногда он действовал как капер, а теперь уж точно, раз на борту было столько людей; и они могли бы пощадить простое рыболовное судно из Бриксэма [99], но никого другого, ни один христианский, турецкий или еврейский корабль; шкипера у них звали Франсуа, настоящий ублюдок; на носу у них была медная девятифунтовая пушка, с которой они управлялись с дьявольским умением. Все матросы говорили серьезно, и вид у них был мрачный. Он не мог видеть выражения лица Рида, – тот стоял с Бонденом у румпеля и был к нему спиной, – но лицо Бондена окаменело.
Посмотрев по сторонам, Стивен оценил положение: с каждой минутой становилось все светлее, а клипер кренился все больше и больше по мере того, как шкоты выбирали и закрепляли на корме. Судя по его морскому опыту, положение было безвыходным. Километрах в полутора впереди мыс Варес вдавался в море, и они не могли обогнуть его оконечность на правом галсе: им нужно было повернуть на другой галс, чтобы получить больше пространства, и, как только они это сделают, этот большой люггер обязательно должен был взять их на абордаж. Он быстро нагонял, и на палубе было полно людей.
Он участвовал во многих морских погонях, как преследователь или как добыча, и все они были долгими, иногда очень долгими, по несколько дней, с большим напряжением, но более размеренными и потому более терпимыми. Теперь все было делом нескольких минут, а не часов или дней; клипер, подветренный борт которого утопал в пене, нес целое облако парусов и уже делал десять узлов, и он должен был либо достичь этого мыса через четыре минуты, либо сделать поворот на другой галс, и тогда люггер настиг бы его с траверза правого борта.
Пока бежали эти минуты, он с необычайной остротой осознал, что значит его состояние, лежащее в сундуках внизу, для него, его дочери и для тысячи различных сторон его жизни. Ему и в голову не приходило, что деньги могут иметь такую ценность и что он может ими так дорожить. Между "Ринглом" и мысом на разбивающихся о берег волнах качались чайки. Он повернул свое изможденное лицо к тем, кто был у руля и, словно почувствовав на себе его взгляд, Рид обернулся к нему. В выражении лица молодого человека было что-то от той безумной веселости, которую Стивен часто видел у Джека Обри в подобные критические моменты, и, улыбнувшись, юноша крикнул:
– Будьте наготове, доктор, и держитесь крепче, – сказал он и добавил несколько слов Слейду, что-то насчет сухаря. Затем он и Бонден, налегая на румпель и не сводя глаз с шкаторины фока, слегка повернули шхуну под ветер, а потом еще немного.
Стивен увидел, как этот ужасный край мыса, теперь бывший так близко, стремительно удаляется влево, и его выдающаяся в море оконечность оказалась как раз напротив их левого борта, буквально метрах в десяти. Он услышал, как юный Рид крикнул:
– Бросай его посильнее!
Слейд швырнул сухарь, он ударился о скалу, и под взрыв хохота они промчались мимо мыса, направляясь в открытое море.
Люггер наугад выстрелил из пушки и лег на другой галс, не в силах обогнуть мыс, теряя пространство, скорость и свой ускользающий приз. Погоня продолжалась еще несколько часов, но к полудню люггер безнадежно отстал, и над горизонтом виднелись только его мачты.
Команда пребывала в состоянии необычайного благодушия, матросы часто смеялись, напоминая друг другу, что "когда они огибали этот старый мыс Варес, до него можно было сухарь добросить, ха-ха-ха!" Некоторые пытались объяснить свой восторг миссис Оукс и Бригите, но, хотя им удалось передать общее чувство радости и благодарности судьбе, все же слушатели не смогли его в полной мере разделить к тому моменту, когда "Рингл" вошел в порт Ла-Корунья, или, как называли его некоторые, Гройн.
Когда Стивен стоял на носу, с улыбкой глядя на оживленную гавань и город, Моулд как бы невзначай подошел к нему и сказал уголком рта:
– Я и мои приятели знаем Гройн так же хорошо, как и Шелмерстон: именно сюда мы обычно приходили за бренди. И если вы хотели бы, чтобы товар был выгружен, так скажем, незаметно, мы знаем одного человека, – абсолютно честного, иначе его бы уже давно прикончили, – который мог бы помочь.
– Спасибо тебе, Моулд, большое спасибо за твое любезное предложение, но на этот раз – в этот раз, понимаешь? – я собираюсь его выгрузить с соблюдением всех официальных формальностей. Я так и собираюсь сказать капитану порта и его людям. Но я очень благодарен тебе и твоим друзьям за желание помочь.
Несколько часов спустя Стивен, сидя в каюте с совершенно безмолвным Ридом и двумя старшими портовыми чиновниками, сказал:
– И кроме военных припасов, принадлежащих этому судну, тендеру недавно заходившего сюда корабля Его Британского величества "Беллона", которые не являются декларируемым товаром, здесь нет ничего, кроме некоторых ценностей, принадлежащих лично мне, и я собираюсь передать их в отделение "Коммерческого Банка Святого Духа" в этом городе. Я знаком с доном Хосе Руисом, его директором, который изначально и отправил их мне. Поскольку они хранятся в золотых монетах, в английских гинеях, то, конечно, не облагаются пошлиной.