Коммодор (ЛП)

На палубе над головой послышались приказы и топот ног, когда готовили флажный сигнал; руль уже положили на борт, и корабль все поворачивал и поворачивал, и качка постепенно менялась с бортовой на килевую по мере того, как он направлялся к суше.
– Только гляньте на этих чертовых неумех! – воскликнул Хьюэлл, указывая на "Темзу" в двух кабельтовых за кормой в кильватере "Беллоны". Стивен мог различить, как там трепетали какие-то паруса и корабль отклонялся от невидимой линии, обозначенной флагманом, но со всем его морским опытом он не смог бы сказать, в чем заключалось преступление, каким бы отвратительным оно ни было.
  
Принесли черновики, но, прежде чем прочесть их, Хьюэлл спросил о путешествии Квадратного Джона и Стивена вверх по реке Синон.
– Джон – самый лучший проводник, которого можно было пожелать, – ответил Стивен. – Я очень благодарен вам за рекомендацию; и хотя моя маленькая экспедиция была прискорбно короткой, я увидел много чудес и привез множество образцов.
– Я гадал, удалось ли вам встретить потто. Я помню, что вам особенно хотелось увидеть местного потто.
– Да, одного я видел, и это было великолепное зрелище. Но я не смог привезти его с собой.
– В таком случае, у меня есть один на борту "Сестоса", если он вам нужен. Но, боюсь, это калабарский потто, без хвоста. Их еще зовут авантибо. Самка. Когда я увидел ее на рынке, то сразу подумал о вас.
– О, ничто на свете не доставило бы мне большего удовольствия, – воскликнул Стивен. – Я бесконечно признателен вам, дорогой мистер Хьюэлл. Калабарский потто всего лишь в двух-трех часах плавания, а то и меньше, благодаря этому прекрасному, благоуханному бризу. Замечательно!
Рассказ о действиях прибрежной эскадры занял примерно час до обеда, который Хьюэлл съел вместе с коммодором, капитаном, первым лейтенантом и вымытым до блеска и потерявшим дар речи мичманом; они помогли Стивену подняться по трапу, чтобы вместе выпить кофе на юте; и к этому времени их взорам уже открылись обширные пространства Африки: лагуны, сверкающие у побережья, едва различимые, очень высокие пальмы и зеленые заросли, часто очень темные, простиравшиеся вглубь страны и вдали сливавшиеся с горизонтом и небом. Мичман, покраснев, едва слышно пролепетал слова благодарности и исчез; старшие офицеры последовали за ним, выпив не более чем по стакану бренди, и Хьюэлл сказал:
– Там, на дальнем берегу лагуны, примерно на полпути, находится Уайда. Хотите посмотреть в мою трубу?
– Если изволите. Так это и есть тот огромный невольничий рынок. Но я не вижу гавани или порта.
– Нет, сэр. В Уайде ничего подобного нет. Все это приходится доставлять на берег или привозить на борт через этот ужасный прибой, – смотрите, как разбиваются волны! – затем поднимать по пляжу и переправлять через лагуну. У племени мина, которое этим занимается, отличные лодки, но и то грузы тонут.
– Но это ведь довольно странное положение вещей для такого крупного торгового города?
– Да, сэр, но на всем этом побережье очень мало настоящих портов. И потом, Дагомея, то есть практически все, что мы видим, – это сухопутное королевство: их столица находится далеко в глубине континента. Они ничего не знают о море и не любят побережье, но это очень воинственная нация, постоянно совершающая набеги на соседей с целью захвата рабов, которых они обменивают на европейские товары. Поэтому они используют Уайду, которую более или менее контролируют, как ближайший порт, каким бы неудобным он ни был; а поскольку они ежегодно вывозят тысячи и тысячи негров, она превратилась в полноценный город с английским, французским и португальским кварталами, а также несколькими домами арабов и йоруба.
– Я вижу, что между домами очень много зелени.
– Апельсины, лаймы и лимоны там повсюду, сэр, и после долгого плавания это очень кстати. Я помню, как в первый раз, когда я здесь побывал, я выжал с десяток фруктов в миску и сразу же выпил. В те дни все было устроено не так хитро, и некоторые товары приходилось тащить на себе до самого Абомея, большого города короля, а в самую жаркую погоду – до Каны, его меньшей резиденции.
– Не думаю, что я когда-либо читал описание большого африканского города, – я имею в виду негритянский город, а не мавританский.
– А это зрелище очень любопытное, сэр. Абомей окружен стеной в десять километров длиной и высотой в семь метров, с шестью воротами. Там находится дом короля, огромное, гигантское здание, на удивление высокое, украшенное черепами: черепа на стенах, черепа на столбах, черепа повсюду, а еще челюсти. И, конечно же, там есть множество обычных домиков племени ю, – в тех краях все говорят на языке ю, – глиняных, с соломенными крышами, а также сооружения, которые можно назвать дворцами, рыночная площадь размером, возможно, в сорок или пятьдесят акров и огромные казармы.
– А как эти люди к вам относились?
– Дагомейцы – прекрасные, честные люди, вежливые, хотя и сдержанные; и все же у меня было впечатление, что они смотрят на меня свысока, что, конечно, так и было, поскольку они были намного выше, но я имею в виду из-за их гордости. И все же я не помню, чтобы кто-нибудь из них вел себя как-то недостойно; а поскольку я привез дюжину сундуков с отличными железными боевыми шлемами для его амазонок, король приказал выдать мне золотое украшение весом грамм в сто.
– Вы сказали "амазонок", мистер Хьюэлл?
– О, да, сэр. Дагомейские амазонки, – И, видя, что Стивен по-прежнему в недоумении, он продолжил: – Самую боеспособную часть королевской армии составляют молодые женщины, сэр, ужасно смелые и свирепые. Я никогда не видел больше тысячи человек одновременно, когда мимо маршировали какие-то их отряды, но меня уверяли, что их было гораздо больше. Это для них я привез железные шлемы.
– Они действительно воины? Не просто следуют за войсками?
– Они на самом деле воины, сэр, и, судя по всему, довольно грозные, бесстрашные и беспощадные. Они занимают почетное место в боевых порядках и идут в атаку первыми.
– Поразительно.
– Я тоже был поражен, сэр, когда несколько, как полагаю, их сержантов заставили меня зайти в их хижину и помочь им надеть боевые шлемы. Тогда я был моложе и не так уродлив, как сейчас, и они использовали меня в постыдных целях. Я до сих пор краснею при мысли об этом, – Он опустил голову, жалея, что завел об этом разговор. Стивен спросил:
– Эта потто, мистер Хьюэлл, за которую я вам бесконечно благодарен, она ведет такой же строго ночной образ жизни, как и ее кузен, обыкновенный потто?
– Не имею ни малейшего понятия, сэр. Там, на рынке, она свернулась клубочком под соломой на дне клетки из тонкой медной проволоки, и когда я спросил, что это, старуха сказала "потто". Конечно, нужно было немного поторговаться, и я договорился о скидке, эквивалентной четырем пенсам, за то, что у нее не было хвоста; но в конце концов она получила цену, которая заставила ее рассмеяться от удовольствия, и сказала, что в придачу я мог бы взять несколько книжек и картинок. Видите ли, она была экономкой у католического миссионера и продавала то, что он оставил. Уже все купили, кроме этих книг, бумаг и потто, которую представители всех племен в Уайде, даже хауса, считали каким-то чуждым тотемом, который мог оскорбить местных духов. Я отнес ее на борт "Сестоса" и перед тем, как лечь спать, заметил, что она смотрит на меня глазами, похожими на блюдца, но, похоже, это зрелище ей не понравилось, и она почти сразу же снова свернулась в соломе, хотя я и предложил ей кусочек банана. Это все, что я знаю, за исключением того, что на следующий день ее бы сварили, если бы не нашлось покупателя.
  
– Вы ведь не могли привезти ее с собой на этом изящном судне, любезный мистер Хьюэлл?
– О, нет. Движение, по-видимому, причиняет ей беспокойство, и нам пришлось идти против сильных волн, но я привез рисунки и книги.
Среди книг были "Описательная география" Помпония Мела [144], изношенный почти до дыр требник и толстая тетрадь, заполненная с одной стороны вариантами слов на различных африканских языках, а с другой – какими-то размышлениями и тем, что, по-видимому, было черновиками писем. Рисунки были выполнены кропотливо, но неумело, и изображали встревоженного бесхвостого потто в разных позах.