Сумрак

– Хорошо, что ты здесь, Гав.
Тот не ответил сразу. Только улыбнулся чуть шире, отблеск золотого света на его лице стал ярче.
Гавриэль был тем, кого судьба отшлифовала болью, но не сломала. В его словах всегда было тепло, в шутках – правда, а в глазах – отражение тех, кого он понимал, даже если сам никогда не говорил о себе. Он был другом, на которого можно было положиться. Тем, кто знал, когда говорить, а когда просто стоять рядом и молчать. И Крис это знал. Хоть и никогда не признавался вслух
  
– Я хочу свести этот ужас. Или забить чем-то другим. Поможешь?
– Есть у меня один талантливый знакомый… Но у меня условие, – загадочно произнёс Гавриэль.
– Опять твои тупые детские игры… – раздражался Крис.
– Я просто хочу увидеть ту, из-за которой ты вдруг заговорил не о себе. Целых семь минут, мистер Высокомерие, – закончил Гав, не обращая внимания на недовольство Криса.
– Не хочу этим заниматься, – быстро сказал Крис.
– Ну нет – так нет. Значит, я пойду по своим «важным» делам… – пытался парировать Гавриэль.
– Ладно. Раз выбора нет… В любом случае, не могу больше видеть этот кошмар, – выдавил из себя Крис и махнул в сторону выхода.
Гавриэль довольно усмехнулся и пошёл за ним, неторопливо, как всегда – словно знал, что именно туда их сейчас и ведёт судьба.
Глава. – Страницы Похоти. 
«Они не любят. Они вдыхают страсть, как воздух, – чтобы не задохнуться от пустоты внутри.»
– «Сумрак», глава о Долоровцах Похоти.
Мягкий плед ласково касался ног, словно пытался утешить. За окном моросил дождь – редкий случай района Похоти. Комната Эми была наполнена уютом: тёплый свет лампы, аромат лаванды, пушистые подушки. Она устроилась на кровати, поджав ноги, и раскрыла «Сумрак» – древнюю книгу, в которой было всё, чего она боялась… и всё, что её тянуло.
«Все Долоровцы Похоти без исключения обладают притягательной внешностью. Не обязательно красивой – но такой, от которой трудно отвести взгляд. Харизма, магнетизм, чувственность, особая пластика движений. Их речь бархатная, а прикосновение оставляет след не на коже, а в памяти».
Точно не про меня, – хмыкнула она. Но что-то в этом отзывалось внутри.
«Искусители – самые яркие представители греха Похоти. Их красота безупречна, а поведение – идеально выверено. Они умеют подать себя с достоинством, даже в самой провокационной одежде. Они говорят ровно то, что ты хочешь услышать… и исчезают, когда ты начинаешь в это верить.»
Маска на маске, – подумала Эми, щёлкнув ногтем по полям страницы. – И никто не видит, кто ты без неё. Наверное, так проще. Проще соблазнять, чем быть отвергнутым.
«Одержимые. Их не интересует весь мир – только один человек. Они живут в его тени, питаются его вниманием. Ради одного взгляда готовы стереть себя до пыли. Их страсть разрушает – и их самих, и того, кого они избрали.»
Она сжала книгу чуть крепче. Внутри что-то болезненно дёрнулось.
Это уже ближе. Это как раз о той, кем я была… и, может, до сих пор остаюсь. Или нет…. Ничего не помню.
«Аскеты – редкость. Они боятся собственной плоти, стыдятся желания. Живут в добровольной тьме, наказывая себя за то, что чувствуют. Они верят, что очищение возможно только через страдание.»
Жить и не дышать. Желать и не прикасаться. Страшнее, чем быть одержимой. Эми провела пальцем по строчке, словно желая стереть её.
– Но разве это не тоже форма похоти – когда ты желаешь не желать?
«Безразличные. Они испытали всё… и разочаровались. Теперь они просто существуют, отрешённо позволяя другим использовать их тела, не испытывая ни радости, ни боли. В их взгляде – конец.»
Эми молча уставилась в одну точку. Она не знала, кто хуже – Искуситель, Одержимый или этот. Наверное, он… потому что в нём уже ничего не осталось. Даже боли. Даже надежды.
Книга захлопнулась с глухим хлопком. Тишина снова наполнила комнату. Если я – часть всего этого, то кем я тогда была до? И главное – кем мне теперь быть?
***
Была глубокая ночь. Часы на стене мерцали бессмысленно – время, как казалось Эми, текло по своим законам, не привязанным к стрелкам и суткам. Эми лежала на спине, уставившись в потолок, и знала: она не уснёт.
Что-то было не так. Воздух – слишком плотный. Подушка – слишком мягкая. Тишина – слишком громкая. Она откинула одеяло, накинула на плечи тонкую накидку и, босиком ступая по прохладному полу, подошла к двери. Рука на ручке – и ни секунды колебаний.
А могла бы я вот так, в своей прежней жизни, выйти ночью одна? Просто уйти куда-то, не объясняясь?
Мысль щекотала где-то в глубине, как дразнящий запах, который никак не удаётся вспомнить. Уже на улице, она коснулась запястья. Там, где был знак бесконечности – тонкая татуировка, будто нарисованная пером. Он чуть мерцал, когда её пальцы задержались на нём.
Почему у Криса такой же?
Она видела это. Почти почувствовала, как символ вспыхнул, когда он к ней прикоснулся в тот день.
Что это может значить?
Память сопротивлялась. В ней были дыры – не пустоты, а замурованные стены. Она чувствовала: за ними что-то есть. Что-то важное.
Незаметно Эми подошла к замку Раздора. Тёмные арки вырастали перед ней, как призрак прошлого. Она шагала туда, будто в сон – бесшумно, осторожно. Внутри, к её удивлению, было оживлённо: чьи-то голоса, смех, тихие шаги, запахи алкоголя и ладана.
Но Эми не за этим пришла. Её тянуло к тишине. К чему-то… иному. Она долго петляла по коридорам, избегая оживлённых залов и шумных лестниц. И вдруг – в конце одного из длинных пустых переходов – заметила крошечную приоткрытую дверь. Без табличек. Без украшений. Просто… была.
Эми прижалась к ней и, затаив дыхание, проскользнула внутрь. За дверью был другой мир. Библиотека и сад, сросшиеся в единое целое. Книжные полки, как деревья, тянулись вверх, их корешки блестели, как влажные листья. Между ними – арки из живых ветвей, усыпанных сияющими цветами. Тёплый влажный воздух пах цитрусами, пряностями и старыми страницами.
Она прошла мимо небольшого пруда, усыпанного лепестками, и присела на кованую скамью под вьющимся деревом.
На табличке рядом с растением значилось:
Tactus memoriae – Прикосновение памяти.
«Прикосновение к этому цветку может вызвать всплеск одного забытого чувства. Эффект непредсказуем.»
Эми провела пальцем над лепестком. Ей казалось, что он был бархатистым, как дыхание. Но прикасаться не решилась.
Дальше были:
Lux Veritas – светящееся растение, чьи листья пульсировали светом, реагируя на эмоции; Verba viva – тонкие лозы, на которых росли… книги. Да, книги, обёрнутые в листву, как в коконы.
Она взяла одну. На обложке – ни названия, ни автора. Только лёгкий рельеф символа: та же самая бесконечность. Захотела открыть, но книга не подалась. Что это за место? Кто его сделал? И почему здесь так хорошо. Сад и книги дышали вместе. Здесь всё было наполнено смыслом, которого она пока не могла постичь. Но сердце билось чуть ровнее, будто нашло осколок покоя.
Глава. – Тату. 
– …Ты понимаешь, что он меня просто кинул, да? – зло бросил Крис, резко разворачиваясь к Гаву. – Кинул. Я отдал ему свои лучшие камни. Любимые. За что? За то, чтобы он хотя бы попробовал это свести? А?
Гав вздохнул и, казалось, собирался ответить, но Крис не дал ему слова.
– А через пятнадцать минут, – процедил он, сверля друга ледяным взглядом, – эта чёртова татуировка вернулась. Один в один. Будто и не трогали.
  
– Он ведь предупреждал, что случай нестандартный, – мягко заметил Гав, поглядывая на витиеватые изгибы потолка. – Возможно, это не просто след. Может, знак, не подчиняющийся законам тела.
– Ага, зато его кошелёк вполне себе подчиняется моим камням! – Крис зло рассмеялся. – И, как я понимаю, возвращать он их не собирается?
– Он… питает слабость к материальным ценностям, ты же знаешь. – Гав развёл руками. – Но он все равно мой друг, как-никак.