Проклятая драконом (ЛП)
— Уходим, — повторяет Лукан, бросая на Бенджа испепеляющий взгляд, словно слова того — лишь бред сумасшедшего, не имеющий ничего общего с правдой.
Сайфа смотрит на Синдел с откровенным желанием убить. Очевидно, её предупреждение после лекции викария ни к чему не привело.
— Я найду её. Я заберу её. Я сожру её — всё сожру — и вас сожру, если придется! — бред Бенджа разносится под сводами атриума.
— Бендж. — Хоровину не дают еще раз попытаться успокоить его. Инквизиторы приближаются, и Хоровин поспешно отступает, освобождая место, пока они окружают Бенджа. Он, как и все мы, понимает: сделать больше ничего нельзя.
— Стойте, нет. — Синдел делает шаг вперед, но уже слишком поздно. — Он просто шутил. Это не так серьезно.
Инквизиторы игнорируют её.
До Бенджа доходит осознание — его положения, того, что он наговорил. Он пятится, но бежать некуда. А мы бессильны помочь, пока инквизиторы смыкают кольцо.
— Я не… Я не имел в виду…
Инквизиторы хватают его.
— Отпустите! — кричит он. — Я не… Я не проклят. Нет!
— Прекратите это! — визжит Синдел. — Он просто голоден. Он не соображает, что несет. — Хотя в её голосе нарастает паника, она не двигается. Она знает: если вмешается, разделит его участь, а Бендж теперь — отрезанный ломоть.
Его начинают утаскивать. Мы замерли в ужасе. Мы ничего не можем сделать. Впервые в жизни что-то, кроме дракона, заставило меня почувствовать себя по-настоящему беспомощной. По-настоящему испуганной.
Взгляд Бенджа мечется по залу и находит глаза Синдел. Они долго смотрят друг на друга, и на миг мне кажется, что между ними было что-то настоящее. Настолько настоящее, насколько вообще могут быть эмоции Синдел.
— Пожалуйста, не надо, — шепчет она, когда он вдруг затихает мертвенной тишиной.
Бендж обмяк в их железной хватке. А затем звук, почти столь же жуткий, как колокола, начинает разноситься по кавернозному атриуму:
Смех.
Низкий и безумный. Затем — выше. Быстрее. Он с яростью выплескивает горький бред.
— Ладно. Ладно! Думаете, я одна из этих тварей? Думаете, я в сговоре с врагом? — Его глаза снова впиваются в меня, но на этот раз — только в меня. — Или вы защищаете свою драгоценную Возрожденную Валору? Она что, боится меня? Думаете, я проклят? Тебе страшно, Валора?
— Я не… я не… — я запинаюсь. Должна ли я вмешаться? Попытаться остановить это? «Я так же беспомощна, как и все вы», — хочется мне крикнуть, когда все взгляды обращаются ко мне. Но я не могу сказать этого как Возрожденная Валора, даже если это правда. Я снова заперта в тюрьме, созданной викарием.
Инквизиторы пытаются протащить Бенджа в одну из многочисленных дверей атриума, но он продолжает сопротивляться. Без предупреждения Бендж кусает одного из них за руку.
— Убейте меня тогда! Покончите с этим! Явите милосердие!
Они являют.
Вспышка серебра. Смазанный ядом кинжал с эфесом-драконом. И он падает замертво.
Глава 37
Никаких церемоний. Тело Бенджа утаскивают с тем же почтением, что и мешок с грязным бельем. Смерть в Вингуарде — обычное дело, а уж среди Рыцарей Милосердия и подавно, так что никто из них и глазом не ведет.
Но для суппликантов… Даже если мы все в той или иной мере видели смерть, это ощущается иначе. Знаю: каждый из нас сейчас представляет, с какой легкостью их клинки пронзят нашу плоть. Как быстро мы упадем.
На секунду запах дыма бьет в нос, и я вижу тела на крыше. Зажмуриваюсь и судорожно вдыхаю ртом. Когда открываю глаза — я всё еще в монастыре, и воспоминания отступают.
— Он не был проклят, — шепчет Сайфа. — Просто голоден.
— Он просил о Милосердии, — торжественно произносит Лукан.
— И оно было даровано с охотой. — Она качает головой и отворачивается.
В Вингуарде нет ничего более непростительного, чем быть проклятым драконом. Но неповиновение Рыцарям Милосердия и воле Крида — в списке сразу за этим. Он подписал себе приговор неоднократно.
— Нам пора. — Лукан снова направляется к лестнице.
Мы втроем идем в мою комнату; закат пылает оранжевым в окне в дальнем конце коридора. Лукан решительно закрывает дверь, привалившись к ней всем весом. Его лицо спокойно и собрано — вероятно, результат многолетней практики под крышей викария, — но я вижу, что он на взводе не меньше нашего с Сайфой.
— Они знают. Они все знают, что у нас есть еда. — Сайфа начинает мерить комнату шагами. Такой взвинченной я её еще не видела. — Они придут за нами.
— Сайфа, они не знают, правда это или нет. Бендж выглядел абсолютно помешанным — он молил о Милосердии, ради Валора. Сомневаюсь, что большинство из них придаст хоть какое-то значение словам, вылетевшим из его рта, — спокойно говорит Лукан.
Если Сайфа и слышит его, то никак не реагирует. Она где-то в другом мире. — Они придут ночью и убьют нас из-за еды. Нужно от неё избавиться.
— Мы не станем избавляться от еды, Сайфа, — твердо говорю я. — Это единственное, что дает нам хоть какие-то силы. И эти силы нам понадобятся, чтобы отбиться, если они всё же придут.
— У нас и так почти ничего не осталось. — Лукан с гримасой открывает сундук в изножье моей кровати. Две зачерствевшие лепешки. Три мешочка сушеных грибов. И кто знает, сколько нам еще держаться до следующего испытания… Если предположить, что после него нас перестанут морить голодом.
— Зачем они это делают? Зачем?! — Сайфа продолжает метаться по комнате.
— Чтобы заставить проклятие проявиться, — отвечает Лукан.
Она останавливается, её бьет дрожь, она обхватывает себя руками.
Спустя мгновение я предлагаю: — Давайте спать все вместе.
Сайфа замирает.
Лукан наклоняет голову и выгибает бровь. Я тут же осознаю, как это прозвучало, и поспешно уточняю, прочистив горло коротким кашлем: — Мы перетащим мой матрас в комнату Сайфы. Её — дальше всех от лестницы, пусть и ненамного, но это даст нам лишний шанс услышать, если кто-то пойдет по коридору. Двери открываются внутрь, так что мы можем подпереть их её сундуком. Двое спят, один на часах.
— Мне подходит. — Лукан кивает.
— Пожалуй, так мне будет спокойнее, чем одной, — соглашается Сайфа. Облегчение видеть, как она успокаивается.
Мы делаем именно так, как я предложила. Мой матрас занимает почти всё свободное место в крошечной комнате, но он как раз втискивается между койкой Сайфы и противоположной стеной. Первой на стражу заступаю я. Сайфа на своей кровати, Лукан на моем матрасе на полу — оба проваливаются в тревожный сон. Ничего не происходит. Ни инквизиторы, ни суппликанты за нами не приходят. Ни в мою смену. Ни в смену Лукана. Ни в смену Сайфы.
— Мы правда пережили эту ночь? — недоверие Сайфы почти осязаемо.
— Похоже на то. — Я зеваю.
— День может таить не меньшую угрозу, — мрачно произносит Лукан. Он сидит на сундуке перед дверью. — Нам стоит остаться здесь. Всё равно нас не кормят.
— Разве это не будет подозрительно — если мы не выйдем? — Я потираю лоб, пытаясь унять боль, пульсирующую в висках. Никогда в жизни я не была так голодна.
— Справедливо. Может, будем выходить по очереди? Один здесь, двое снаружи? — предлагает Сайфа.
— Тогда они поймут, что охраняет всего один человек. — Лукан хмурится. — Я не думаю, что нам стоит выходить.
— Полагаю, если останемся — сэкономим энергию, — размышляю я. — Все стали спать дольше, постоянно дремлют… может, это и не будет выглядеть подозрительно?
Сайфа вздыхает в знак согласия и снова растягивается на кровати, глядя в потолок. Весь остаток дня мы почти не разговариваем.
На следующий день у нас остается всего один круг сыра на троих. Никто из нас не верит, что нас накормят даже после испытания. Страх перед другими суппликантами немного притупился — чем дольше тянутся дни, тем слабее становятся все. Все слишком истощены, чтобы организовать хоть сколько-нибудь значимую атаку, даже когда мы выбираемся в туалет в конце коридора за водой или по нужде. И хотя мы в гораздо лучшем положении, чем большинство, благодаря нашему нормированию, голод берет свое.