Проклятая драконом (ЛП)

— А сейчас нет? — Лукан тоже встаёт и прислоняется к другой стороне окна. Проём настолько узкий, что нас разделяют считанные дюймы, и моё тело начинает вибрировать от энергии — так происходит каждый раз, когда мы рядом.
— Мне кажется, я начинаю понимать своих родителей, — говорю я. — В них столько слоёв, в наших отношениях… Я только-только начинаю их осознавать.
Он на мгновение задумывается. — Трудно быть несколькими людьми одновременно, правда? Когда у тебя разные истины — в зависимости от того, с кем ты рядом.
  
Я ошеломлённо моргаю, глядя на него. У него дар понимать моё положение так, будто он сам прожил эту жизнь. Хотя, полагаю, так оно и есть: он выстраивал свою судьбу вокруг викария и Крида, зная, как его статус влияет на то, каким его видит Вингуард.
— Иногда я думаю, не лучше ли было бы просто… — Я перевожу взгляд на Стену за окном, в груди щемит от тоски по чему-то вечно недосягаемому.
— Просто? — подталкивает он.
— Просто жить так, как мы хотим. — Я шепчу это признание. — И если в итоге нас заберёт Скверна или драконы — пусть так. По крайней мере, мы не проведём жизнь, проходя испытания, запертые в загоне и дрожащие от страха. По крайней мере, мы не будем жить во лжи.
— Это то, чего ты хочешь? — Его вопрос звучит настолько искренне, что я осознаю: прошла вечность с тех пор, как кто-то спрашивал — по-настоящему спрашивал, — чего хочу я. И хотел услышать честный ответ, а не то, что меня научили говорить. Думаю, последней была мама. Но даже она в какой-то момент перестала спрашивать.
— Я хочу остановить Скверну, — отвечаю я.
— Вступив в Милосердие и убивая драконов.
Я изучаю его лицо. Пульс учащается: я гадаю, стоит ли говорить больше. Любой шепот о том, что Возрождённая Валора не хочет быть Рыцарем Милосердия и бездумно истреблять драконов, сочтут абсурдом и оскорблением Крида.
Он изучает меня, словно один из тех тяжелых свитков, которые кураты читают часами напролёт. — Ты действительно сможешь довольствоваться жизнью по их правилам до конца своих дней?
— Конечно. — Я пожимаю плечами и отвожу взгляд, надеясь закончить разговор.
Он молчит целую вечность, не сводя с меня глаз. Кожа горит, я заставляю себя не ерзать. Кажется, он видит меня насквозь — под шрамами, до самого сердца.
— Ты лжёшь, — произносит он наконец.
Я резко вскидываю голову, хмурясь. И тут же об этом жалею. Кажется, один его взгляд — и я рассыплюсь на куски. Я едва выдавливаю: — Прости?
— Думаешь, я не вижу? — Он медлит. — Ты хочешь большего, чем быть Рыцарем Милосердия. Большего, чем быть Возрождённой Валорой.
Я могла бы всё отрицать. Я должна всё отрицать.
— Изола. — Его голос звучит мягко. — Доверься мне. Так же, как я доверяю тебе.
Слова повисают в воздухе. Я смотрю в его глаза. Я хочу доверять ему, и каждый инстинкт подталкивает меня к этому, но преодолеть годы привычной скрытности и притворства слишком трудно.
— Мы больше похожи, чем ты думаешь, — говорит он.
— Я не хочу убивать драконов, — признаюсь я.
Его глаза расширяются.
— Я не думаю, что их убийство — способ остановить Скверну, — добавляю я.
— Тогда зачем идти в Милосердие?
— Потому что я «Возрождённая Валора», и это единственный способ уберечь себя и свою семью.
— Значит, ты не хочешь их убивать, — повторяет он, словно пытаясь уложить это в голове.
— Если придётся, полагаю, я это сделаю. — В каком-то смысле я уже делала это шесть лет назад. Но это не считается — будто в том дне не было ничего реального. — Но я не хочу. Я так устала от кровопролития и борьбы. Всё не должно быть так. Должна быть другая жизнь, лучше этой. Я не думаю, что мор смерти можно победить ещё большей смертью. Не думаю, что решение проклятия, которого мы даже не понимаем, — это убийство наших же граждан.
Его глаза блестят в гаснущем свете, тон становится задумчивым. — Пожалуй, стоит отметить… что именно ты, из всех людей, предназначена для Милосердия. Женщина, которой совсем не интересно убивать драконов.
— Ты считаешь меня из-за этого ущербной?
— Должен был бы.
— Но считаешь? — настаиваю я, не понимая, почему это так важно. Сердце колотится в груди, я кусаю губу, ожидая ответа.
— Ни в малейшей степени. Напротив, я восхищаюсь тобой ещё больше. Требуется немало храбрости, чтобы пойти против того, чему тебя учили, — чтобы сойти с пути, который проложили для тебя другие.
От его слов напряжение в плечах мгновенно исчезает.
Но затем он добавляет: — Хотя Вингуард — не то место, где поощряют мятеж.
Я застываю. Неужели мои мысли ведут именно к этому? К мятежу?
Он смотрит в окно, на город, взгляд его расфокусирован. Это дает мне возможность изучить его профиль… сильную переносицу, полные губы, переходящие в чётко очерченную линию подбородка. Заходящее солнце окрашивает всё в огненно-оранжевый, и на мгновение мне становится трудно дышать. Золотистые контуры заставляют меня вспомнить его у Источника, и у меня подкашиваются ноги от этого воспоминания.
Вингуард — не то место… Всё моё тело словно зажглось Эфиром, каждый дюйм горит, каждая клеточка ожила. Что со мной не так? Меня ещё никто так не отвлекал.
Он поворачивается ко мне и улыбается — не усмехается, не скалится, не смотрит с лукавством, а просто… улыбается с искренней нежностью. Та же пламенная интенсивность, что зажигает небо, сияет в его глазах. Будто они горят. Будто этот огонь может испепелить меня до основания, не оставив ничего, кроме пепла. Тот же жар, что грозил сжечь меня заживо, когда мы были у Источника. Его руки на мне — держат меня, вжимают в его тепло.
Какая-то часть меня твердит, что мне должно быть страшно. Даже жутко. Сердце колотится… но не от страха.
Коснись меня, — шепчет голос внутри; это мой собственный голос, но прежде я его никогда не слышала. Он звучит так внезапно и незвано, что я замираю на месте. В нём сквозит уверенность. Требование взрослой женщины, у которой есть желания и нужды. Я хочу, чтобы он коснулся меня, и в ту секунду, когда я осознаю это — признаю это, — я хочу этого так сильно, что всё тело начинает ныть. Хочу, чтобы наша одежда была такой тонкой, будто её и вовсе нет. Хочу снова почувствовать, как моя кожа сливается с его.
Сразу за откровением следует страх. Но боюсь я не его. Я боюсь саму себя и того, чего хочу. Вещей, которых никогда раньше не желала. Вещей, для которых у меня едва ли найдутся названия.
И пусть этот голос мне незнаком, пусть Лукан не может его слышать — он будто отвечает на него. Его пальцы вздрагивают. Я представляю, как он тянется ко мне. Чувствую фантомное давление его рук на своих бёдрах. Воображаю вкус его губ на своих.
Лукан отстраняется от окна, и сердце ухает ещё сильнее. Если оно продолжит биться с такой скоростью, то просто остановится.
— Тебе страшно.
— Как ты понял?
Лукан поднимает руку, и я окончательно теряю волю. В мире не остаётся ничего, кроме него и этого единственного движения. Я знаю, что он прикоснётся ко мне, ещё до того, как это происходит, и всё же моё тело вспыхивает, когда кончики его пальцев едва касаются линии моей челюсти. Большой палец ложится на подбородок, нежно задевая губы. Всё его внимание поглощено мной.
— Твоя нижняя губа, — его голос опускается до шепота, будто ему тоже трудно говорить. — Она дрожит, когда ты не уверена или боишься. Ты так стараешься это скрыть. Не знаю, замечаешь ли ты сама, что в половине случаев начинаешь её кусать. — При упоминании о том, как я кусаю губы, он облизывает свои. Никогда ещё столь мимолётное движение не требовало столько внимания — почти до одержимости. — Чего ты боишься прямо сейчас? — бормочет он, не сводя глаз с моего рта.
  
Мне кажется, я плавлюсь. Что я могу взорваться, как Источник, разбрасывая золотые искры повсюду. — Всего, — отвечаю я. — Драконов, Трибунала, провала, смерти. — Его пристальный взгляд не дрогнул, пока я борюсь за каждый ровный вдох. — Но в этот момент… — я продолжаю, потому что чувствую: если замолчу сейчас, то больше никогда этого не скажу. Слова с боем прорываются из самой глубины. — Думаю… больше всего я боюсь тебя.