Шанс (СИ)

— А мы?
— Мы как раз обязуемся принять их позицию.
— Хм. Представь, я пообещал тебе подарить дом, если ты принесешь мне стадо уток, голов в пятьсот. Ты пригнал, а дома нет. Как трактовать такой договор?
— Как недействительный.
— По какому принципу?
Юноша «выдохнул» его даже не задумываясь:
— Non impleta condicio, non obligat pactum[2].
Видимо, все эти формулы он заучил наизусть. Да так — что они вылетали с языка скорее, чем он успел подумать.
  
— А мы можем применить этот принцип тут?
— Нет, — уверенно произнес Никола. — В Latetentur Caeli нет ни слова о том, что Папа обязан оказать помощь. То есть, она не является условием. Насколько я знаю, помощь была обещана устно, но так как в документ она не попала, то вся эта болтовня юридически ничтожна.
— Какие мерзавцы, — покачал головой император. — Вообще чудо, что с нашей стороны кто-то подписал такую муть.
— Они были фактически в заложниках, — пожал плечами Никола.
— Хорошо. Посмотри на Latetentur Caeli. К чему в нем можно придраться?
— Так, тут и смотреть не нужно, — улыбнулся Никола. — Это мы в университете обсуждали неоднократно, даже с профессорами. Дело в том, что патриарх умер раньше подписания. А де юре унию заключалась между Святым престолом и Константинопольским патриархатом. То есть, договор ненадлежащим образом оформлен.
— И что это нам дает?
— Как минимум revisio actuum. То есть, мы можем собрать комиссию во главе с действующим патриархом для постановки подписи. Вообще удивительно, что это до сих пор не сделали. Император ведь не субъект церковной воли, а Собор не может действовать без своего главы, то есть, подписи епископов без патриарха — не легитимны. Иными словами, этот договор до сих пор нельзя признать вступившим в силу.
— Серьезно?
— Да, конечно. Он же не подписан сторонами.
— А в чем наш интерес? Какая нам польза в постановке подписи?
— В том и дело, что, начав revisio actuum, мы можем составить Receptio cum interpretatione.
— Акт принятия с трактовкой?
— Да. Это стандартная практика. Я даже больше скажу: Latetentur Caeli на текущий момент не может считаться вступившим в силу. Чтобы этого избежать, нужно либо новый Собор собирать, либо составлять такой акт. Иного пути нет.
— Очень интересно, — подался вперед Константин. — Одно это уже окупило тот факт, что я решил тебе помочь. А ты сможешь сделать правильную интерпретацию?
— Правильную? Это какую? Какая цель?
— Мне нужно, чтобы Latetentur Caeli вступил в юридическую силу, но требования Папы оказались полностью компенсированы.
— Опасная задача.
— Ты же любишь острые вызовы, не так ли?
— Иначе меня бы не выгнали из Болоньи. — усмехнулся Никола.
— Там тебя побили, здесь же все серьезнее. Враги Папы нередко тихо умирают.
— Я люблю такие вызовы, — улыбнулся он. — Разгромить Папу в юридическом споре… О! Вы даже не представляете, какая это будет оплеуха моему университету, который меня выгнал.
— И ты не боишься смерти?
— Так, я уже умер — там, у стены, когда вы меня подобрали. Моя жизнь принадлежит вам. Да и если это было бы не так, я все равно ей бы рискнул. Отомстить профессорам… это бесценно.
— Но тут есть нюанс. — хмыкнул Константин. — Если ты ошибешься в формулировках, то Рим получит возможность обвинить меня в ереси или расколе. Как ты понимаешь, в этом случае погибаем и я, и ты. Тебе они этой выходке не простят.
— Я понимаю, на что иду. А вы?
— Я? — удивился Константин.
— Вы не боитесь, что я донесу о вашей задумке вашим врагам?
— Нет.
— Почему же?
— Потому что ты умный и битый жизнью. А значит, понимаешь, что они тебя убьют в качестве благодарности. Как свидетеля против меня тебя использовать не получится.
— Статус не тот.
— Да. А вот разболтать лишнее на улице ты вполне в состоянии. Зачем им это? Если ты заметил, ни Папа, ни униаты не спешат говорить о том, что Latetentur Caeli недействительна. Догадываешься почему?
— Рискну предположить, что это будет репутационной катастрофой для Рима. — улыбнулся Никола.
— Именно. — вернул ему улыбку Константин. — Рим часто выступает арбитром в сложных правовых вопросах. И если он не смог чисто реализовать даже такое дело, касающееся его самого, то как ему можно доверять? Особенно после Авиньонского пленения и парада Антипап[3].
— Я могу отказаться?
— Да. Главное, не болтать.
— Вот так просто?
— В таком деле заставлять глупо. Я пришел к тебе, потому что верю в то, что ты справишься. Не хочешь? И ладно. Стану другого человека искать.
Молчание.
Секунд.
Двадцатая.
Минута.
— Я берусь, — прошептал студент, глаза которого горели вызовом.
— Ты даже не спросишь за оплату?
— Нет. Мне это не важно. Как я уже выше говорил — отомстить моему университету для меня бесценно…
* * *
Лукас остановился возле двери в нерешительности.
За ней находились покои дочери, которая ему была очень нужна. До крайности. Из-за Константина.
Он бездействовал.
Со стороны казалось, что он проглотил ситуацию и дальше занимается своей бессмысленной возней. Именно так и решил Метохитес, но не он… не Лукас. Обычно он с ним был согласен, сейчас же его природная чуйка буквально вопила об опасности.
Константин уже ударил один раз — до сих пор икалось. Казалось бы — мелкая проказа с тем судом у Софии. А доходы сократились. И Деметриосу пришло показывать больший сбор налогов и пошлин. Через что и долю императора увеличивать.
Да — захочет очень — все вывернет как надо. Но один факт того, что быстрым внезапным выпадом император сумел так больно ударить им по самому больному месту — по кошельку, не имея при этом ровным счетом никаких сил… один этот факт пугал.
Сейчас сил стало больше.
И деньги какие-никакие появились.
И обида… А то, что Константин обиделся, он был совершенно убежден. Поэтому ему и требовалась дочь — чтобы вернуть контроль над ситуацией. И понимать, что делает этот проказник…
Наконец, собравшись с духом, Лукас вошел.
Медленно, спокойно, без гнева. И выглядел скорее усталым, чем жестокими или властным.
Анна сидела у окна и читала какую-то книгу. И когда отец вошел, она даже не повернулась.
— Я слышал, что ты заказала у итальянцев какую-то ученую книгу, — осторожно произнес Лукас.
— «Теория импетуса[4]» Жанна Буридана.
— Интересно?
— Да.
— Про любовь?
— Отец, зачем ты пришел? — холодно осведомилась Анна, наконец-то повернувшись к нему.
— Я решил говорить с тобой как с дочерью.
Он остановился у стены, не приближаясь слишком близко, и продолжил:
— Ты думаешь, что император пришел нас спасти. Ты видишь в нем героя. Мужчину, который бросает вызов судьбе. Это… понятно.
Анна повернулась.
— Он не бросает вызов. Он действует. В отличие от тебя.
— Он лжет тебе, — тихо сказал Лукас. — И себе тоже.
— Нет. Он рискует всем, что у него есть ради спасения города. А ты… ты готов сам этот город закопать в ближайшем овраге. И думаешь лишь о том, сколько еще мешков серебра можно будет вывезти в Венецию.
Лукас не ответил сразу.
— Грубо. — наконец тихо произнес он.
— Тебе никогда не нравилась правда.
— А тебе? Ты разве не понимаешь? Эти мешки нужны только для того, чтобы тебе не подохнуть в османском гареме. А мне не закончить на колу.
Она усмехнулась.
— Ты только этого боишься?
— Анна, дочка. Подумай трезво. Константин не удержит город. У него нет ни войск, ни денег для этого. А когда он проиграет, что неизбежно, то погибнет не только он, но и все близкие ему люди. Султан милосерден, но не к врагам.
  
— Чего ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтобы ты жила. И чтобы мы оба были там, где нас нельзя будет найти. Например, в Венеции. Но для этого ты должна перестать быть его тенью.