Шанс (СИ)

Духовника привели тихо и буквально запихнули в помещение. Словно человека в клетку со зверем.
Чуть постояв у двери и не видя никакой реакции, он перекрестился и сделал шаг вперед.
Никакой реакции.
Константин смотрел куда-то в пустоту взглядом настолько жутким, что от него по спине бегали мурашки.
— Государь… — осторожно сказал духовник. — Вас звали?
Император не ответил.
  
Тишина была густой, вязкой. Слышно было только далекое дыхание города и треск фитиля в лампаде.
— Государь, — повторил духовник, — я здесь.
И вновь тишина.
Он стал медленно подходить.
И вот когда духовник оказался в паре шагов перед Константином, тот моргнул и сфокусировал взгляд прямо на него — тот самый, полный холодной ярости и жути, отчего священнику захотелось отступить.
— Государь, — осторожно спросил духовник. — Что с вами?
— Fortitudo etHonos[2].
— Что? Я не понимаю.
— Ничего. Неважно, — усмехнулся император вставая. — Ступайте. Вижу, вы встревожены. Все в порядке.
— Я не могу оставить вас, государь. Вы… вы себя не видели… вам очень плохо. Вам нужна помощь.
— Вы хотите оспорить мой приказ? — с раздражением спросил Константин, подпустив во взгляд той бури, которую он прямо сейчас загонял «в подвалы» своей личности.
Тот отшатнулся и, поклонившись, удалился. Быстро. Словно ветром сдуло. Император же, подошел к окну. Окинул взглядом разруху, которая открывалась перед его глазами. И прошептал:
— Слабость… она моя слабость и они ударили в нее… Твари… — а потом добавив, крикнув: — Спиридон! Иди сюда.
— Да, Государь. — почти сразу заскочив в помещение, произнес слуга.
— Пошли кого-то за Скиасом. Передай, что мне нужны услуги его мастера по золоту. Все. Бегом.
Он испарился.
Константин же прошел в свои покои. И на восковой табличке начал прикидывать дизайн нового перстня. Обычная печатка, вся ценность которой заключалась в литере «Ω».
Да, душу грела эстетика, связанная с ультрамаринами. Но… нет. Здесь была не она. Он вспомнил фразу из Откровения: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец». То есть, власть и право завершать.
Они хотят поиграть?
Они поднимают ставки и нарушают правила, даже те призрачные, что остались? Хорошо. Тогда он остановит этот чертов мир, который сошел с ума. Если потребуется — уничтожит.
Главное, не делать шагов на эмоциях. Как там пелось? «Мы тактика, расчет и дисциплина, мы — буря, что сметает тьму с пути».
А перстень?
Шалость… наверное. Но он испытывал острую потребность в том, чтобы он был перед глазами. Как символ того обета, что он дал самому себе…
Спустя два часа посланник вернулся в усадьбу Нотараса и без промедления прошел к нему в покои. Туда, где сидел и сам Лукас, и его дочь, и Деметриос, и несколько их ближайших соратников.
— Доставил? — сухо спросил Лукас.
— Да, господин.
— Он прочел?
— Он даже в руку его не взял.
Нотарас с торжеством посмотрел на дочь, которая, впрочем, сохраняла спокойствие.
— Погодите! — Деметриос остановил загудевшие шепотки. — Опиши, что случилось там.
— Послание взял его слуга, а он сам попросил меня пересказать своими словами. И пришел в бешенство, когда узнал, что госпожа закрыта дома под предлогом болезни.
— Он написал ответ? — осторожно поинтересовался Лукас.
— Нет. Ничего писать не стал. Но на словах просил передать слово «Кархарадон».
— Что? — переспросил мегадука, явно растерявшийся.
Эпарх нахмурился. А Анна улыбнулась. Скорее даже оскалилась. Остальные побледнели…
[1] На латыни они назывались Oleum terebinthinae, Oleum rosmarini / Rosmarini aetheroleum, Oleum juniperi и Oleum spicae (aspic/spike lavender). Автор именно эти 4 масла нашел в книги «Liber de arte distillandi de simplicibus» (Страссбург, 1500). Пятым малом было розовая вода, которая поступала из Персии в крайне ограниченном количестве.
[2] Fortitudo et Honos (лат.) — Мужество и Честь. Но «fortitudo» это не просто храбрость, а стойкость, воинская выносливость, способность не ломаться под давлением, а «honos» не репутация, а общественно признанная добродетель воина.
 Часть 2 
 Глава 1 // Танцы на руинах 
«Тот, кто становится государем в государстве, где законы и обычаи разрушены, должен уметь действовать вне закона.»
— Никколо Макиавелли, Государь
Глава 1
1449, июнь, 1. Константинополь
Прошло три дня.
Со стороны казалось, что Константин бездействовал. Но нет. Он думал.
Изначальный его план действий был связан с перекупкой элит. Не деньгами. Нет. Император собирался действовать как османы — через обещания и перспективы. Именно для этого он и заварил всю эту кашу с шелком — он хотел связать свой образ с выгодой и перспективой.
Но не вышло…
Элиты, за спиной которых стоял негласный центр легитимации, оказались не готовы шевелится.
А значит, что?
Правильно. Требовался удар по пастуху, который мешал перегнать стадо, то есть, негласному центру управления всем этим пораженчеством и натурально хаотическим распадом. Только гнили не тела, как обычно это себе представляют люди, а умы и души, что пытались уйти от мира и ответственности. Из-за чего это было видно только по делам внешне весьма благообразных людей…
И вот — коридор.
Один из дальних уголков дворца. Так-то заброшенное. Но он распорядился расчистить его и заселял сюда тех, кого подбирал на улице. В том числе — того самого студента из Болоньи.
Несколько шагов.
Поворот.
Еще небольшой проход.
И вот она — дверь, за которой открывалась небольшая узкая комната. Константин отворил висячий замок. Открыл дверь и пропустил Николу, а потом зашел следом и сам закрыл дверь. После чего кивнул на сундучок, недавно занесенный, произнес:
— Что это? — напрягся юноша.
— Документы, связанные с унией. На латыни. Подлинники.
— А зачем они тут?
— Мне нужно, чтобы ты это максимально тщательно изучил.
— А потом?
— Сделал то, что делал в Болонье. — криво усмехнулся Константин.
Никола сделал вид, что не понимает, о чем речь. И тогда император добавил:
— Я чую, что со всей этой историей дело нечисто. Мне нужно, чтобы ты разобрался.
— Тогда я не вполне понимаю, что вы имели в виду, говоря про Болонью.
— Слона нужно есть маленькими кусочками, — улыбнулся Константин. — Прочти для начала документы. А я подожду.
Юноша кивнул.
Открыл крышку сундучок и осторожно взял лежащую сверху дорогую шкатулку. Поставил ее на стол. Открыл. И извлек на свет свиток Latetentur Caeli.
Развернул его.
Осторожно так, будто опасаясь обжечься.
И начал читать.
Сначала быстро пробежал глаза, а потом стал медленно и с выражением читать вслух. Зачем — неясно, но император не мешал. Слушая то, как латинский канцелярит заструился, заполняя эту маленькую комнату словно густая патока: «Unio, concordia, obedientia…»
Константин подошел к небольшому окну в дальнем конце узкой комнаты. И выглянул наружу. Оно выходило к пустырю, но чем черт не шутит? После чего тут и расположился, чтобы контролировать ситуацию.
— Ты понимаешь, что читаешь? — спросил он Никола, когда тот закончил с основными документами.
— Да… формулы подчинения…
— В нем есть обещание помощи? Я не юрист, но я не услышал.
Юноша замер.
  
— Тут… «Pater Sanctissimus benevolentiam suam ostendit[1]…» Но это не обещание. Это благопожелание. Папа высказывается в том ключе, что он не против оказания вам помощи.
— Хорошо, — кивнул Константин. — А где это обещание прямо прописано? И что там?
— Они нигде не пишут «мы обязуемся» или в других однозначных формулировках гарантирую оказание помощи. Все сводится к благим намерениям.