Шанс (СИ)

— Император умело подогревает толпу, — поддержал Лукас. — Прогревает. Еще месяц назад жители города скорее сочувствовали наказанию воров и взяточников, то теперь… все становится опаснее и опаснее.
— Он давит… он давит нас толпой, — холодно и глухо произнес Деметриос.
— Ха! Так ты никак не можешь забыть усадьбу спаленную? — фыркнул «перстень».
  
— Какие будут ваши доказательства? — спросил старик.
— Какие еще доказательства⁈ Это все знают!
— Кто все? — усмехнулся Деметриос. — Даже я не уверен, что это он.
— Ты серьезно?
— Я много кому перешел дорожку. — холодно улыбнулся Метохитес. — Любой из вас это мог сделать, ибо знал куда бить. Откуда мне знать? Может быть, ты это и сделал? Ведь теперь мне приходится за долю нанимать твоих людей.
— Думай, что говоришь! — прорычал «перстень».
— Деметриос прав, мы не знаем, кто это сделал. Да, Константин вероятен, но у нас нет доказательств. — заметил Лукас.
— И не будет, полагаю, — поддержал его Деметриос. — Но да, очень неприятный и неудобный удар. Кто-то словно выжидал подходящего момент и нанес легкий, но очень болезненный тычок палкой под коленку. И да, говоря о потерях, я не учитывал погибших в усадьбе. Город начал пожирать меня.
— Да кто у нас еще любит так развлекаться? — скривился «перстень». — Наш проклятый акуленышь.
— Прояви уважение, — заметил один из молчавших до того. — Какой он тебе акуленышь?
— Почему это⁈
— Хотя бы потому что это ты корм, а не он.
— Хм… — поперхнулся «перстень», но не стал возражать. — Это что же? Он теперь нас будет рвать? По одному? В ночи? Отхватывая кусок за куском?
Все замолчали переваривая.
— Вы видели их? — нарушая эту гнетущую тишину, произнес Деметриос.
— Кого?
— Стражей дворца его.
— А чего там смотреть? Отребье и отбросы! — снова поспешил с выводами «перстень». И слова говорил быстро, срываясь… почти в надрыв. — Он их приодел, но лучше они от этого не стали.
— Они изменились.
— Да ты что? Помылись, что ли? — снова чуть истерично хохотнул «перстень».
— Нет, — равнодушно ответил Деметриос, игнорируя состояние собеседника. — У них взгляд изменился. Они… я не знаю, как это описать. Помните Георгий Сфрандзи? Нашего тихого, робкого Георгия, который даже в глаза-то старался не смотреть?
— Теперь он пускает ветры при встрече? — хохотнул «перстень».
— ХВАТИТ! — неожиданно громко рявкнул Деметриос, сразу возвращаясь к старому тону, продолжил. — Я попытался выманить его к себе. Он отказался. Тогда я зажал его в переулке. И… я до сих пор помню этот взгляд. Пустой. Холодный. Полный какой-то непонятной решительности. Я приставил нож к его горлу. А он лишь улыбнулся. Тварь! Вот тварь! — не выдержав, он скатился в эмоции под конец.
— Почему? — тихо спросил Лукас.
— Да я сам испугался тогда, увидев в его глазах равнодушие. Ему было плевать, убью я его или нет. А потом…
Деметриос осекся и замолчал.
Лукас медленно повернулся с очень серьезным лицом.
— Георгий? Ты ничего не путаешь? Ты говоришь про этого бесхребетного слизняка, что постоянно крутился, пытаясь услужить нескольким хозяевам?
— В него кто-то словно хребет забил. Кувалдой. Он не только не пытался отшатнуться от ножа… он… он даже чуть подался вперед, рассекая себе кожу. И вообще, мне казалось, что я на волоске от того, чтобы он бросился на меня с голыми руками и попытался убить.
— Серьезно⁈ — ахнул «перстень»
— О да… Не сомневаюсь. Будь у него с собой хоть какое-то оружие опаснее ножа, он атаковал бы без промедления, а так колебался и… словно ловил момент, чтобы зубами вцепиться мне в глотку. Да… Проклятье! Я убрал нож и жестом велел ему уходить. И он ушел. Спокойно. С прямой спиной, которую демонстративно показал мне и моим людям.
— А остальные?
— Да такие же! Такие же! — воскликнул Деметриос.
— Одержимые? — с надеждой спросил «перстень».
— Едва ли, — покачал головой Метохитес. — Они же постоянно на исповедь и причастие ходят. Службу стоят. Крестятся. Молятся. Только… как-то холодно.
— Если они не боятся смерти, то что вообще может их остановить? — нервно поинтересовался «перстень». — Это же кошмар!
— Анна еще… — буркнул Лукас.
— Что он делает с людьми⁈ — взвизгнул «перстень», степень напряжения которого достигло предела.
— Что он делает с миром? — криво усмехнулся Лукас, но холодно и с каким-то оттенком ужаса в глазах.
Люди разошлись.
Лукас все еще оставался в том самом зале. Свечи гасли одна за другой. Отчего все вокруг постепенно погружалось в темноту.
Разговор их закончился ничем.
В который раз.
Испугались. Но, как только он коснулся вопроса переработки шелка, все словно отвлеклись. И с удовольствием погрузились в старые споры. Видеть это было смешно и больно.
Нотарас вообще не мог разобраться со своими эмоциями. Те пять тысяч… Зачем он их собрал? Настоятель ведь рассказал бесплатно. Ну… почти. Просто намекнув, что, если шелковое дело все же получит ход, их монастырь готов поучаствовать.
Лукас не мог себе ответить на вопрос о деньгах. Какой-то внутренний порыв… какое-то отвращение… какая-то боль… Словно бы он надеялся, будто бы эти люди не решатся платить ему за эти сведения.
Стыдно.
Глупо как-то.
А еще… он умолчал про латынь… про слова на латыни. О том, о чем не болтали на улицах. Впрочем, настоятель и просил не распространяться.
Деметриос Метохитес тоже не спал.
Он считал.
Как бухгалтер, каковым в душе он и являлся.
Эпарх положил перед собой чистый лист и принялся его заполнять. Выписывая все, что ему было известно. А знал он многое. Как ему сожгли усадьбу с бойцами, так и занялся. Сейчас же он решил эти сведения упорядочить: в левую часть листа то, что можно надежно связать с императором, а в правую — слухи и предположение.
Факты, события, детали, тезисы, наблюдения.
Все, что могло быть важным… И тут он замер, уставившись на одну строчку.
Император не торгуется.
Это не говорило о том, что не ведет переговоры. Нет. Он их не избегает. Просто… он словно бы не пытается договориться путем компромиссов. Константин просто озвучивает предложение — кто согласен, тот согласен.
Как бы поступил его брат или отец? Завязло все с шелком? Начали бы торговаться, жертвуя своей долей или контролем ради склонения участников. А он — нет. Он приглашает нового игрока: генуэзский род, который обладал достаточным количеством денег, провоцируя панику.
А ведь он мог бы выйти с более выгодным предложением, чтобы забрать многих. Но нет. Предложение сделано, и оно не меняется. Или его больше нет? Этого предложения?
Деметриос не знал.
Так или иначе, Константин не искал соглашений, не просил… да и вообще действовал так, словно ему особенно и неважно, что они там себе думают и как поступят.
— И что это значит? — тихо спросил сам себя Метохитес.
А потом его взгляд «упал» на хозяйственную деятельность императора.
Что он сделал первым делом?
Заткнул дыры, чтобы уменьшить, а потом и остановить утечку денег из своего дворца. Это привело к некоторому снижению расходов. И куда он пустил все сэкономленные деньги?
— На людей, — прошептал Деметриос. — Своих людей. Но это не объясняет… за похлебку таких взглядов не бывает.
Эпарх нахмурился.
Ему припомнился Лукас, который стоял у окна и не поворачивался к ним. Почему? Он так никогда не делал. Да и эти расписки… вздор какой-то. Это все выглядело странным. Нотарас даже не стал ничего проверять, словно ему неважно.
  
Метохитес хмыкнул.
Его старый партнер явно находился в тяжелом разладе с самим собой. Еще в марте он был хозяином положения, уверенным в том, что «этот дурак» ничего не сможет. Человеком, который смеялся. Тем, кто открыто смотрел в лицо вызову.