Шанс (СИ)
Сейчас же…
А ведь прошло всего полгода.
Он вспомнил его дочь — эту молодую кошечку, которая выросла на его глазах. Да, она никогда не отличалась мягкостью и бесхребетностью. Но там, в церкви, он увидел этот взгляд…
Что с ней случилось?
Она была спокойной как никогда, просто… она… изменилась.
А Георгий Сфрандзи? У него тоже поменялся взгляд. И у дворцовой стражи. А еще тот купец… как его? Что через дворец раньше тайком контрабанду тащил. Он ведь тоже поменялся. Не сильно, но поменялся.
Деметриос уткнулся в строчку:
Подбирает отбросы с улиц.
Бродяги. Казалось бы. Но… Эпарх прищурился. Взял еще один листок и выписал туда всех, кого подобрал Константин. Кто это. Откуда. Чем известны, что умеют… и криво усмехнулся.
Нет. Это не было милосердия просто так. Это были вполне осмысленные шаги.
Он взял новый лист и разделил его вертикальной чертой пополам. Написав сверху «сотрудничество» и «борьба».
Начал он с негатива, прикидывая что нужно для успешного противостояния.
— Единство уважаемых людей города, — произнес он записывая.
Но тут зачеркнул. Нет. Это было недостижимо. Чем дальше, тем сильнее они ругались.
— Поддержка Афона, — прошептал он проговаривая.
И опять зачеркнул.
Если верить Лукасу, у них был полный раздрай. И едва ли в ближайшие месяцы, а может, и годы… тут он не мог даже сформулировать мысль. Прежде чем «что»?
Он шел дальше, перебирая ресурсы. И когда дошел до силового аспекта на секунду закрыл глаза и вновь увидел взгляд Георгия: пустой, холодный… и какая-то жуткая, непонятная решимость.
— Если он начинает обрастать такими людьми, — прошептал Деметриос, — любое силовое решение становится опасным. Слишком опасным… слишком дорогим…
Метохитес открыл глаза и поглядел на пустую колонку «сотрудничество».
Слово неприятное, но от него не пахло так отчетливо смертью. И нужно-то лишь придумать, как купить место рядом…
— Если оно продается… мне… — хмыкнул эпарх. — А если продается, то какова цена?
Деметриос написал несколько строчек и тут впервые за вечер улыбнулся. Чуть нервно. Вспомнил реплику: «Это ты корм, а не он». Она была сказана с насмешкой, но в ней оказалось на удивление много неприятной правды… Он ведь мог сотрудничать только как источник денег и людей.
Контроль и управление?
Император, очевидно, не нуждался в таких услугах от него. Или нет? И Метохитес подписал еще строчку в «сотрудничество»: войти первым.
Одна беда — лицо не сохранить.
Но есть ли в этом смысл? Стоил ли унижаться? Город же едва ли выдержит попытку Мехмеда самоутвердиться после вступления на престоле.
Эпарх задумался.
Он попытался вспомнить, как император относился к османам. И… не увидел не только страха, но и даже какой-то тревоги. Константин вообще не был склонен переживать. Здесь же… он вел себя так, будто бы уже решено, и город точно остается за ним.
Договорился?
С кем? О чем?
То, что Константин был вассалом Мурада II — не являлось секретом[1]. Но его сын Мехмед весьма радикален и неоднократно высказывался негативно по отношение к Константину и всей их державы.
Почему же тогда такая реакция?
Из-за чего?
Он скосился на латинские высказывания, приписываемые императору, и усмехнулся, вспомнив разговор с иерархами Афона в Софии. Это ведь атака. Выбивание скамьи у них, у городской аристократии из-под задниц. Но удар был нанесен не в тело, а в узел противоречий. Словно бы в самую душу.
— Silentium ethasta… — уверенно произнес эпарх, наконец, понимая, что Константин явно готовит что-то подобное. — Ну, конечно же… Но что он задумал?
[1] Константин XI принес вассальную присягу Мураду II в 1427 году, тогда еще как деспот Мореи. Де юре при получении короны Римской империи он терял вассальную зависимость, но де факто продолжал ее поддерживать. Чтобы не провоцировать османов.
Часть 2
Глава 7
1449, сентябрь, 18. Константинополь
Эта захудалая лавка сапожника стояла там же, где и прежде. Да и мастер никуда не делся. Вон — сидел и трудился, только спина его была, казалось, не такой сгорбленной, а руки двигались увереннее, без прежней злости.
— Опаздываешь, — буркнул он, не поднимая головы, когда услышал знакомые шаги. — Думал уже, что сегодня не придешь.
Булочник подошел и поставил корзину на лавку. Лицо у него усталое, но живое.
— Как же без меня? — усмехнулся он. — Нет. С утра на ногах. Все разношу и разношу.
С этими словами он достал из корзины лепешку. Потом вторую. И небольшой горшочек размером с кружку или даже меньше.
Сапожник краем глаза ее приметил и, подняв голову, спросил:
— А это что?
— Мед. Немного.
— Воруешь?
— Обижаешь. Заплатили им. Вот жена и передала тебе гостинец.
— Не жирно ли?
— Тут немного — на треть.
Сапожник хмыкнул, но не зло, а скорее… удивленно.
Отложил инструменты и вытерев руки о тряпицу, он взял лепешку. Отломил. Пожевал. Потом попробовал мед, осторожно, будто бы не веря.
— Ну? Как? — спросил булочник.
— Сладкий, — пожал плечами сапожник. — Столько лет уже не пробовал.
Булочник сел рядом, у стены, и вытянул ноги.
— Я тоже… Да… С заказами-то у тебя как?
Сапожник ответил, но не сразу, а степенно дожевав хлеб.
— С заказами стало получше, но радоваться особенно нечему.
— Видишь? Лучше. А говорил — все пропало, — улыбнулся булочник.
— А я и сейчас псалмы не пою, — буркну сапожник.
Булочник не стал с ним спорить. Знал о мрачном характере и тяжелой жизни. Просто зашел с другой стороны:
— У меня раньше к полудню дел не оставалось. Не брали особо хлеб. Нечем платить было. Все больше бросовой рыбой питались.
— А теперь?
— А теперь хожу до самого вечера. Все разношу и разношу. И сил уже нет. Собираюсь помощника брать.
— В долг берут? — с казалось, надеждой, спросил сапожник.
— Нет. Платят.
Сапожник кивнул, дожевал и вернулся к обуви.
— Про него говорят, — выдержав довольно приличную паузу, произнес булочник.
— Про императора? — переспросил сапожник, хотя и так понял.
— А про кого еще? — улыбнулся булочник.
— И что? Что-то по делу или все как обычно?
— Ты помнишь, как о нем болтали тогда, в марте, когда он только приехал?
— Как-как? Шепотом. — чуть помедлив, ответил сапожник.
— А теперь говорят громко. Спорят. Ругают. Хвалят.
Сапожник покачал головой.
— Это нехорошо. — буркнул он после паузы.
— Это отлично! — улыбнулся булочник. — Ты разве не понимаешь? Едва ли так стали бы обсуждать того, кто лишь тень.
— А ты не слишком радуешься? — хмыкнул сапожник. — У меня отец, царствие ему небесное, прямо забегал, словно молодой. Словно просветление случилось и прилив сил.
— Может быть — охотно согласился булочник. — Тоже думал про это. Но… понимаешь… весной ощущалась пустота какая-то, а сейчас появился задор. Не у всех, но он появился. Хм. Видишь вон, за перекрестком, лавку Андреаса, — указал он на дальний конец улицы.
— Вижу.
— Весной два дня из трех там жена его людей принимала… Скорее просто ее сторожила. А он сам подрабатывал в порту. А сейчас сам сидит. Заказов еще мало, но уже нужды в порт бегать нету.
Сапожник снова хмыкнул и спросил:
— Получается, ты веришь в него.
— В кого? В Андреаса?
— В императора.
— А… Не знаю, — честно ответил булочник. — Весной я бы сказал «нет», а сейчас — не знаю.
Сапожник кивнул, принимая ответ. И глядя на то, как немного отдохнувший булочник встает и поднимает свою тяжелую корзину, спросил: