Шанс (СИ)

— Придешь завтра?
— Приду. И хлеб будет свежим.
* * *
Порт гудел и вонял.
Впрочем, как всегда. С кораблей постоянно что-то выкидывали за борт и испражнялись, что порождало удивительный аромат, который порой перемешивался с морской свежестью и разносился по окрестным кварталам.
Да.
Причалы последнее время стали убирать, чем немало удивили местных. Но осторожно и без фанатизма, не трогая старые завалы с порченой тарой. Именно тут и сидело, в ожидании работы, два грузчика с сочными прозвищами σίφων и πώγων[1]. За что получил свое смешное прозвание «сифон» первый из них уже никто и не помнил, а он не напоминал. Второй же, крепкий и широкий мужчина славился своей окладистой бородой.
  
— Гляди-ка, — сказал жилистый, показывая кусочком рыбы на корабль, который медленно и величаво подплывал. — Это к нам что ли пойдет?
— Далеко. Не разглядеть, — покачал головой широкий. И отломив небольшой кусочек лепешки, с удовольствием начал его жевать. — Хлеб…
— Да, — буркнул жилистый. — Я уж и вкус стал забывать.
— У рыбы?
— У хлеба.
— Хлеб… — продолжая жевать мягкую, свежую лепешку, которую они купили в складчину, повторил Борода.
— Слушай, а может, ну его?
— Что? Хлеб? — не понял широкий.
— Чего мы тут горбатимся? Пойдем к нашему императору служить?
Борода внимательно на него посмотрел. Словно доктор на заболевшего. После чего бесцеремонно схватился за голову и начал ее ощупывать.
— Эй! Ты чего! — взвился Сифон.
— Странно. Головой ушибся и видать, сильно, а шишек нет.
— Да не ушибся я!
— Тогда чего ты городишь? Где мы и где император? Зачем ему такие, как мы нужны?
— Мы крепкие.
— Ага… У-бе-ди-те-ль-но. — по слогам произнес широкий.
— Ты разве не слышал, что мальчишки болтают?
— Они постоянно что-то болтают.
— Э-э-э… Темнота! Император наш людей подбирает на улице. Ездит-то он неспроста. Высматривает все. И ежели кто глянется — к себе тащит.
— Ну да и Бог с ним. Мы то тут при чем?
— А пойдем к дворцу? Постучимся. Скажем — так и так, на все готовы. Возьмите на службу.
— Ой сказочник… — покачал головой широкий.
— Осточертело мне все это, — махнул он рукой на корабли и причалы. — Ты вот денег накопить смог?
— Нет. Откуда? — вполне искренне удивился Борода.
— Вот и я — нет.
— Все так живут. — пожал плечами широкий.
— А я — не хочу.
— А я? — не задумываясь ляпнул крепыш.
— И ты не хочешь. Доедай и пошли. Чего тянуть? Чай во дворце даже на чистке нужников кормят сытнее.
— Да чего ты заладил⁉ Это же через весь город идти! Пустое. — отмахнулся широкий.
— Не пойдешь, значит? — нахмурился жилистый.
— Смотри, — отмахнувшись от вопроса, произнес крепыш. — А корабль-то к этому причалу идет. Доедай скорее. Если успеем концы принять да помочь причалить — монетку кинут.
Так и случилось.
Опередили они всех, а одному, самому дерзком, Борода в зубы дал. Без злобы. Просто чтобы отстал.
Все хотели кушать… кхм… жрать, то есть. Посему, чтобы лишних драк не случалось, местные давно условились: кто первый дорывался к кораблю, тот по обычаю и помогал ему причалить. Поэтому наглеца этого, что полез поперек заведенного, никто не поддержал. Побурчали да разошлись. Да и эта парочка вскоре оказались снова свободна. Разгружаться или загружаться не требовалось. Хотя прибыл купец, но… мутный какой-то. Из Александрии. Сразу по прибытии отправился куда-то.
— Не нравится мне это, — покачал головой Сифон. — Вон сколько людей с оружием. Для купца не многовато?
— И товаров не видно. — согласился с ним товарищ. — Пошли к Скиасу.
— Думаешь?
— Пару раз он нам платил за такие сведения.
— А сколько раз гнал взашей? — скривился жилистый.
— Не убудет. — отмахнулся широкий. — Пошли. Дело верное. Очень мутно тут все. Да и куда купец-то направился?
— Вон. Вишь? За ним Янис увязался.
— Скорее пошли. Поглядим. И к Скиасу. Чую я дело верное.
— А к императору во дворец идти, значит, дело не верное. — надулся жилистый.
— Вот у торговца и спросим. — Борода почесал спину. — Но чую, ничем хорошим оно не закончится…
* * *
В этом маленьком храме было прохладно, несмотря на еще теплый сентябрьский денек. Хорошо. Спокойно.
Настоятель степенно делал обход и лишь покачивал головой. То тут, то там виднелись трещины во фресках, а местами даже пробелы, что отзывалось в его сердце болью. Ему было физически тяжело смотреть на то, как храм медленно рассыпался. А ведь его ремонтировать. Не очень давно. Лет семьдесят назад. Сам-то он не видел, но дед рассказывал…
И тут он заметил своего старого знакомого. Когда-то они были друзьями и вместе решили служить Богу, но пути их разошлись. Один ушел в монастырь, а второй остался в общине…
— Давненько я тебя не видел, — улыбнувшись, произнес настоятель. — Ты надолго в город?
— А? — обернулся монах и, увидев его, улыбнулся. — Доброго здравия. Нет. Я завтра уже обратно. По делам с кораблем прибыл. Да. А ты, я погляжу, все еще здесь.
— А куда мне деваться? — настоятель пожал плечами. — Люди те же. Беды те же. Только стены стареют.
Монах посмотрел на трещины.
— Когда стены трещат, люди начинают прислушиваться к эху. Даже если это всего лишь их собственный страх.
— Поэтично. Раньше это называли проще — слухами. — улыбнулся настоятель.
— У вас здесь говорят, что страх стал обычным делом.
— У нас здесь всегда говорят, — чуть помедлив, ответил настоятель.Просто раньше шептались, а теперь спорят.
— Спорят о человеке, — сухо сказал монах. — Это нехороший знак.
— О людях всегда спорят. — пожал плечами настоятель. — Вы просто слишком далеки от народа и не слышите их слов… их жизни.
Монах чуть нервно дернул щекой.
— Ты слышал, что о нем рассказывают?
— Слышал, — спокойно ответил настоятель. — Мне же исповедуются. А женщины живут этими шепотками.
— Про падучую. Про глаза. Про молчание, от которого люди отводят взгляд. Про это ты слышал?
— Да, конечно.
— И не видишь в этом опасности?
Настоятель поглядел на своего старого знакомца как-то устало… даже в чем-то печально.
— Я вижу опасность в том, что люди слишком придают значение словам. Пустым словам.
— Это не слова, — возразил монах. — Это признаки. Когда человек внушает страх не делом, а одним лишь присутствием — это не от Бога.
— От Бога или нет, — возразил настоятель, — решается не тем, что чувствуют при виде человека, а тем, что остается после него.
— Остается страх, — жестко сказал монах. — Разве ты этого не видишь?
— Остается порядок, — также жестко ответил настоятель. — И хлеб. И работа. И тишина по ночам в тех местах, где раньше резали друг друга.
Монах усмехнулся.
— Ты говоришь, как мирянин.
— Возможно, я просто стараюсь не врать самому себе.
— Прелесть порой ослепляет, — осторожно заметил монах. — А свет, который не от Бога, всегда холоден. Он ослепляет, но не греет.
— А ты сам видел свет Бога? — максимально ровно спросил настоятель.
— Я видел людей, которые его видели.
Настоятель кивнул.
Спокойно.
Равнодушно.
Почти что отрешенно. А потом добавил:
— А я вот видел, знаешь ли, другое. Каждый год из года в год наблюдаю за тем, как падают люди. Не из-за света или его отсутствия, а из-за гордыни пастырей, которые словно дети малые бегают за мечтой, но позабыли о делах и долге. Знаешь, почему я остаюсь тут? Потому что, заглядывая в глаза людей, и вижу жажду надежды. Хотя бы лучика. Вокруг все рушится. Все тлеет. Все умирают. А в них еще теплится вера. Ее искры. И надежда, что случится чудо и все переменится к лучшему.
  
Монах нахмурился и даже как-то помрачнел.
— Ты оправдываешь его.