Шанс (СИ)

— Я не оправдываю, — возразил настоятель. — Я не вижу в нем ни святого, ни бесноватого. Лишь правителя, который идет и делает. Молча. Как велит ему чувство долга… чувство совести.
— Бог не действует через страх, — упрямо повторил монах.
— И ужас объял всех, и славили Бога и, быв исполнены страха, говорили: чудные дела видели мы ныне. — возразил настоятель. — Лука. Глава пятая, стих двадцать шестой.
  
Он сделал паузу, внимательно глядя в глаза старого знакомого, который явно несколько растерялся. А потом добавил:
— По делам их узнаете их. А разве его дела не благи? Дурное дерево не несет добрых плодов. Не так ли?
— Опасные рассуждения, — покачал головой монах.
— Не опаснее рассуждений, — возразил настоятель, — в которых любая попытка навести порядок и помочь люди в жизни трактуется через прелести.
Монах отвернулся, впившись взглядом в трещины на фресках. Помолчал. А потом добавил:
— Ты защищаешь его, потому что тебе стало легче жить.
— Мне? — усмехнулся настоятель. — Для меня не изменилось ничего. Я все так же служу и наставляю людей, разрешая их мелкие тревоги, и укрепляю дух. Нет. Легче стало не мне, но людям. Они стали лучше жить. Чуть-чуть. Но лучше. А он — первый император за многие годы, который вспомнил о своих прямых обязанностях.
Монах молчал.
Долго.
Наверное, слишком долго, пока не сказал, словно выдавив из себя:
— На Афоне считают, что все это закончится плохо.
— У нас здесь все всегда заканчивается плохо, — вздохнул настоятель.
— И ты готов довериться ему?
— Нет. Но я и не готов осуждать его без доказательств. Здесь, в городе, знаешь ли, не только про него болтают.
Они замолчали.
Оба.
Но после минутной игры в гляделки монах первым перекрестился и сказал:
— Я буду молиться, чтобы это не оказалось прелестью.
— А я, — ответил настоятель, — чтобы слова не стали грехом.
Монах кивнул и пошел к выходу.
Настоятель же остался один.
Он пытался успокоить свои мысли, сильно встревоженные этим разговором. И когда уже было собрался пойти дальше, где-то недалеко отвалился еще один кусочек старой штукатурки — тихо, безо всякого света… Настоятель вздохнул, чуть тревожно. И пошел в столовую при храме. У него там имелась отгороженная коморка, в которой он вел дела. Он хотел еще раз посчитать и прикинуть расходы, потребные на ремонт… хотя бы самый простенький, чтобы весь этот распад остановить…
* * *
Константин медленно прогуливался по саду. Заброшенному, как и прежде. Он не мог себе позволить тратить деньги на пустое украшательство, не связанное с делом. Поэтому равнодушно пользовался тем, что имелось.
Вокруг было тихо.
А на душе пусто. Но рядом, у ноги терся щенок, от которого шло какое-то непередаваемое тепло искренней привязанности. Он его пару месяцев назад на улице подобрал. Совсем слабым — едва шевелился. Но глянулся чем-то. Вот и взял. А потом стал лично возиться.
Ухаживал.
Кормил.
Играл.
Дрессировал.
Не из особой страсти или любви. Нет. Ему в тот самый момент на улице почему-то захотелось рядом верного пса. Мощного. Настоящего. Которого нельзя купить. Словно озарение какое-то или порыв душевный. До сих пор не мог объяснить тот свой поступок.
В прошлой жизни он никогда не позволял себе такие слабости. А тут… видимо, какое-то эхо от старого владельца тела. Но, так или иначе, пес у него появился и теперь был рядом. Всегда. Даже в спальне.
Покамест этот щенок молосса еще не внушал страха, но уже никто незамеченным подойти не мог. Константин учил пса не только и не столько охранять, сколько контролировать и… хм… выявлять скрытое присутствие, а также искать сокрытое…
Наконец, император остановился, добродушно глянул на пса, присел и стал гладить это животное. Тщательно отмытое и расчесанное. Отчего каждое прикосновение было приятным обоюдно.
Мысли же его находились далеко.
Он осмысливал в голове свежую информацию, которая сегодня поступила от его осведомителей. Сводил ее в единую модель. И пытался оценить предел прочности городской элиты.
Она должна была посыпаться.
После тех ударов, которые он нанес, это было лишь вопросом времени. И он ждал. Спокойно ждал. И тосковал по Анне. И чем дольше становилась их разлука, тем печальнее ему становилось. Внезапно, лишь потеряв ее, он осознал, насколько ему было с ней хорошо. Не в сексуальном плане, нет. Этот аспект он давно и жестко контролировал, ибо главная уязвимость любого мужчины. Ему было с ней, о чем поговорить, она задавала интересные, умные вопросы… Константину казалось, что между ними даже стали возникать чувства, несмотря на попытки использовать друг друга в своих целях. Но не пошлый эрос, а возвышенное агапэ…
[1] σίφων (síphōn) и πώγων (pōgōn) (греч.) — сифон и борода.
 Часть 2 
 Глава 8 
1449, октябрь, 2. Константинополь
Константин смотрел на Деметриоса Мехотиса.
Спокойно.
Даже равнодушно.
Хотя перед ним стоял враг. Самый умный и опасный из ближайших. Формально-то слуга, занимавший пост главы столицы и основного снабженца да хозяйственника армии… кхм… несуществующей в том числе по его вине. Но на практике именно это человек стоял за организованным противостоянием городских элит императору последние месяцы.
Они бодались.
Холодно и расчетливо, раз за разом обмениваясь непрямыми ударами.
И вот он пришел.
Тихо. Без особой помпы.
Зашел в приемные покои.
Поклонился чин по чину… и стал медлить, косясь на присутствующих здесь явно лишних людей. И говорил при этом что-то удивительное: удивительно витиеватую шизофазию, которую только опытный, матерый чиновник в состоянии выдавать. Когда вроде бы грамматически все верно и язык подходящий, а смысла нет. Просто нет. Совсем. Словно белый шум, только складный и очень похожий на человеческий язык.
— Оставьте нас, — наконец, заканчивая этот фарс, произнес император. И когда люди вышли, обратился к визави: — Вы хотели что-то сказать. Не так ли?
— Я… да. — кивнул он. — Я… хм… смешно. Не могу подобрать слов. После всего этого пустого лепета язык заплетается.
— Говорите, как есть. Здесь лишних ушей нет, — произнес он, кивнув на своего щенка, что сидел возле ноги. — К тому же, вы пришли первым. Это многое смягчит.
— Это так очевидно?
— Разумеется. Но, признаться, я думал, первым придет этот старый дурак.
Метохитес усмехнулся.
— Людям порой очень сложно переступить через свое прошлое… через свои убеждения.
— А вам?
— Я предпочитаю считать.
— Но не сразу.
— Не сразу.
— И что же поменяло ваше мнение?
— Взгляды. Люди, что вас окружают, стали меняться. Признаться, я бы продолжил борьбу, если бы не эти взгляды.
— Поэтому вы не убили Георгия? Из-за взгляда?
— Да. Он меня словно отрезвил и заставил задуматься. И понять главное: у вас есть план. И мы в нем учтены… компенсированы… уничтожены, если потребуется. Это меня поразило. Впервые вы произвели на меня совсем иное впечатление. Хм. Вы ведь все продумали еще до того, как прибыли сюда во второй раз. Там. В Морее.
— Разумеется.
— И вы уверены, что вы… хм… мы удержим город?
— У меня нет абсолютной уверенности. Мир полон случайностей. — все так же равнодушно ответил император. — Но да, я думаю, что мы сможем удержать город, спасая ситуацию. Иначе бы меня тут не было.
  
— Вы хотите поступить с османами также, как и с Афоном?
Константин вежливо улыбнулся, промолчав.
— Впрочем, это не важно. — поняв, что увлекается, поправился Метохитес. — Ваше предложение по поводу передела шелка в силе?