Шанс (СИ)

«Коробочка» же, пользуясь всеобщей растерянностью, быстро направилась к выходу. Пробиваясь через словно бы потерявшую хребет толпу.
Вышли.
Перестроились.
Слаженно. Как механизм.
И в темпе направились ко дворцу. Рисковать лишний раз и подставляться под удар провокаторов было слишком опасно. Они ведь могли готовить атаку во много слоев.
Но нет…
  
Ничего не последовало.
Служба прервалась. Растерянные и какие-то испуганные люди выходили из храма. Многим из них было очень стыдно за произошедшее. Как чудо этот крик может и не восприняли. Но уж точно, как Божье провидение или попустительство. Прелесть же никогда не бывает направлена на прекращение хаоса. Скорее наоборот — она разжигает его, как и страсти. Поэтому про нее и не думал никто. Даже сами монахи, обескураженные произошедшим.
Император же, быстро достигнув своего дворца, выставил наблюдателей и начал засылать в город «глаза» с «ушами» — слуг. И ждать наблюдая…
* * *
Полчаса спустя в усадьбе сторонников Хиландара
Комната была теплой, а огонь в жаровне горел почти без треска. Тихо. Уютно. Но люди, казалось, этого не замечали.
Они постарались как можно скорее покинуть храм, опасаясь последствий. Император отошел, но кто сказал, что он не мог вернуться с подкреплением? История с Никифором ясно показывала — Константин может быть и очень жестким, и крайне быстрым… если того пожелает. Вот и старались не подставиться.
— Говорите, — наконец произнес старый монах с сухим, суровым лицом.
— Толпа почти прижала императора и его людей в углу.
— И тут раздался глас…
— Что за глас? — переспросил этот суровый монах.
— Откуда-то сверху. Громкий.
— Что? — с немалым удивлением переспросил старик, которого не было там, в храме.
— Да. Казалось, что-то кто-то громко крикнул из-под купола.
— Да нет… ну кто оттуда крикнет?
— Вот! Мы там никого и не увидели.
— Тогда кто кричал? — уточнил старый монах.
— Не знаем. — нестройным хором ответили люди, держащие ответ перед ним.
— Громко?
— Громче человека.
Он напрягся.
— Просто крик? Или слова какие-то?
— Слова. Голос приказал остановиться. И люди остановились.
Старик уставился на них в полном смятении.
Он переводил взгляд с одного на другого, но все они кивали, подтверждая сказанное. Отчего ему становилось, казалось, физически больно.
— А что император?
— Немедля удалился. Молча.
— Он или его люди обнажали оружия в храме?
— Кулаками били сильно, то было, а ни ножа, ни меча какого не обнажили.
— Но кулаками… ох… — потер плечо, буркнув один из монахов. — Один раз меня приложили, так рука сразу и повисла плетью. Ох, сильны.
— Сильны? — немало удивился старик. — Мы ведь говорим про дворцовую стражу?
— Они изменились, — произнес один из отвечающих. — Я стоял на балконе и видел императора в начале этого волнения. Люди, что были с ним, очень слажено и быстро построились вокруг него коробом. А потом также слаженно передвигались, не теряя формы. Внутри с ним оставалось двое: Иоанн и Георгий, словно внутренний слой защиты.
— Чудны дела твои, Господи, — перекрестился старик. — И они правда били кулаком?
— Да.
— Неужели никто не пустил кровь?
— Несколько разбитых лиц случилось, но не людьми императора.
— Это имеет значение? Кровь в храме.
— Толпа в благоговейном трепете. Люди считают, что заступили черту.
— Но кровь ведь пущена! — продолжал упорствовать старик.
— После голоса это все не имеет значение. Люди охвачены страхом Божьим. Они молятся. Каются. Ругаются «крикунов».
— Голос… это не он крикнул?
— Крик раздался, когда он уже укрылся в правом нефе. И я его не видел.
— Никто из нас не видел, — произнес второй, и остальные закивали…
И только сейчас, переглядываясь и все это проговорив, они осознали всю картину целиком. И на душе им стало очень скверно… скорее даже легкий, но холодный и липкий ужас начал планомерно заполнять все пространство.
Комплексный.
И оттого, что кто-то узнает об их участии.
И оттого, что кто-то уже знал… а в углу висела небольшая икона, которой они, словно бы застеснялись…
* * *
В то же время, в Святой Софии
Толпа еще окончательно не разошлась. Но все одно — люди почти ушли из храма. Хотя оставшиеся наполняли его пространство странным и непривычным звуком. Какой-то жизнью, пусть еще странной и в чем-то юродивой.
Деметриос Метохитес стоял у стены правого нефа. Неподвижно. Скрестив руки на груди. И задумчиво глядел туда, где не так давно стоял император.
Тихо и как-то неуверенно подошел Лукас Нотарас. Во время службы он стоял рядом, а как все завертелось — толпа его оттерла. И не обошлось без неприятностей — вон, кто-то его «угостил» и на лице явственно проступал будущий синяк.
— Вы видели? — спросил он эпарха, понизив голос до шепота.
— Видел, — тихо и равнодушно ответил Метохитес.
— Это ведь был не голос сверху.
— Нет, — все так же спокойно произнес Деметриос, — не голос сверху.
Нотарас чуть поджал губы и, подавшись к Метохитесу, сказал:
— Я видел его руки. Он сорвал лист. Заплатку. Медную. С перегородки.
Эпарх медленно и степенно кивнул подтверждая. Лукас же продолжил:
— Свернул его… — Нотарас медленно подбирал слова. — В трубку. Или нет. В воронку? Проклятье! Я даже не знаю, как это назвать?
— А потом направил это, — продолжил за него Метохитес. — Не в людей, а в свод.
— Значит… это не…
— Да, это не «глас», — все тем же отстраненным голосом завершил его мысль Метохитес. — Но люди услышали это как требовалось… ему требовалось.
Нотарас потер лицо.
Выдохнул, шумно. Словно бы успокаивал дыхание. А потом уже громче спросил:
— Но как? Как он смог так крикнуть?
— Он выбрал место. Момент. Направление. И какое-то приспособление. Все остальное сделал человеческий страх. — ответил Метохитес, но не сразу, а подумав с полминуты.
— Но ведь кровь была. Люди дрались!
— Была, — согласился Деметриос. — Но не от его людей и не по его приказу. Это все видели.
После чего он впервые с момента разговора повернулся на Лукаса и посмотрел на него: прямо и тяжело.
— Понимаете? Это и есть главное. Он не дал им повода. Ни меча. Ни ножа. Ни крови от его руки.
Лукас нервно сглотнул комок, который словно застрял у него в горле.
— Но он ушел… Почему? Просто взял и ушел.
— Потому что говорить что-то не было нужды, — ответил Метохитес. — Он сделал ровно столько, сколько требовалось. Ибо любое слово могло разрушить то состояние, в которое впали люди.
Нотарас нахмурился.
— Вы так говорите обо всем этом, словно все было заранее им рассчитано.
— А вы сомневаетесь? — усмехнулся Метохитес. — Я прошелся по храму и осмотрел его. Здесь находился ближайший простой лист меди, закрепленный скверно. Почему он пошел сюда от амвона? Случайно?
— Тогда… — нервозно прошептал Нотарас, — Тогда он сможет повторить это снова?
— Не сомневаюсь. — ответил эпарх без промедления.
В этот момент они оба заметили приближающийся звук шаркающих шагов. Уже немолодая женщина подошла к иконе Спасителя и, упав перед ней на колени, начала достаточно громко благодарить за то, что он отвел беду, что спас от давки и смертей. Искренне. Настолько, что ни у Лукаса, ни у Деметриоса не возникло даже тени сомнений в этом.
— Я думал, — каким-то философским тоном, произнес мегадука, — что знаю, где проходит граница допустимого.
  
— Сегодня вы увидели, что ее там отродясь не было. — равнодушно констатировал эпарх. — Нам ее там просто рисовали.
А потом вновь повернувшись к Лукасу, спросил: