Шанс (СИ)
— Вторая линия обороны. Это очень важно. При наличии стены Константина прорыв внешнего периметра не станет катастрофой. Особенно если подготовить каскад подземных ходов для вылазок.
— Ладно. Допустим. А потом?
— Мало ли задач? Постоялые дома и таверны, товарные склады, жилые дома под аренду, имперские мастерские разного толка… Да тут даже десяти таким артелям лет на сто работы припасено.
— Имперские мастерские? Вы имеете в виду прядение шелка-сырца и выделка из него тканей?
— Среди прочего, друг мой. Среди прочего. Например, вам не кажется странным, что, будучи главнокомандующим морскими силами, вы их не имеете?
— Грешно смеяться над таким.
— А я и не смеюсь. Здесь я могу вам прямо сказать — корабли строить будем. Потом. Не Бог весь что, но пролив нужно держать. Хотя бы для вида. И пиратов шугать помаленьку.
— Ваши бы слова, да Богу в уши, — тяжело вздохнул Лукас Нотарас. — Венеция и Генуя не дадут.
— Они откажут императору иметь свою прогулочную… лодку?
— Одну?
— У его женщины будет своя. У вас — своя. У Деметриоса — своя… А там, глядишь, и ситуация уже изменится.
— Как?
— Что вы знаете о греческом огне?
— Давно забытая сказка, — пожал он плечами. — Его секрет давно утерян.
— Это верно. Но если вы заметили, я очень люблю сказки. Особенно старые.
Лукас промолчал, но очень задумчиво поглядел на императора.
Подумал.
И наконец, спросил:
— Вы ведь хотите что-то предложить?
— Сколько у вас имущества в Венеции и Генуи? На какую сумму?
Нотарас замялся.
— Двадцать дукатов и мне принесут всю опись до последней цепной шавки во дворе, — жизнерадостно улыбнувшись, добавил Константин.
— Зачем же вы спрашиваете?
— Я не люблю платить впустую. Тем более, когда отец моей будущей жены и сам может ответить.
Лукас вздрогнул и чуть побледнел.
— Ну так что? Неужели дорогой тесть не ответит зятю?
— Пятьдесят две тысячи дукатов имуществом и долями. Тридцать семь тысяч — накоплениями в банках.
— Однако!
— Это копить начал еще мой дед. — развел он руками.
— Вы удивительно последовательны… и неужели сейчас вы не готовы вложить это все в развитие города? Нашего города.
— А если он падет? Кроме Анны у меня еще две дочери и сын. Им нужно на что-то жить.
— А если он не падет?
— Это… я пока не готов об этом говорить. Вы большой молодец и сделали очень много для облегчения ситуации. Но… она все еще отчаянная. И если султан осадит город, едва ли он устоит.
— Сейчас.
— Разумеется. Но едва ли что-то значимо изменится через год или даже три.
— Вашу бы веру да на добрые дела… — фыркнул Константин. — Ладно. Вы зашли-то из-за чего?
— В порт зашло три торговца из Александрии. Магометане. Привезли зерно.
— И какое это отношение имеет ко мне?
Мегадука молча достал откуда-то из-за пазухи письмо и протянул его императору. На арабском. Которого тот не знал.
— Что здесь?
— Не подписавшийся заявляет о том, что для защиты торговли жертвует вам это зерно. Но просит принимать его, оформив, как покупку во дворец. Чтобы ни у кого не возникло вопросов. Деньги, на закупку товаров, вроде как вырученные от продажи зерна, у них есть с собой.
— Интересно…
— Кто это? — осторожно спросил Лукас Нотарас.
— А вы подумайте, — оскалился император. — Кому в Александрии так хочется насолить османам, что аж он кушать не может?
— Султану мамлюков? — неуверенно произнес мегадука.
— Заметьте, не я это сказал, — подмигнул император. — Значит, письмо от Орхана все ж таки дошло и нашло отклик.
— Султан мамлюков помогает нам? — выпучившись, переспросил Нотарас.
— У османов хватает недоброжелателей, мой милый тесть.
— Так, может написать ему и рассказать про Анну?
— Скорее всего, это завершится ее гибелью. Полагаете, я об этом не думал? Даже если султан начнет действовать осторожно, в городе все равно пойдут слухи. Слишком большая масса людей окажется вовлечена. Утечка неизбежна…
Беседа продолжалась.
Лукас, конечно, окончательно перешел в категорию сторонников нового императора. Но не до такой степени, чтобы ставить на кон семью и ее состояние. Он служил сам. Честно, насколько это было возможно. И ничего сверху.
Даже ради перспектив стать тестем императора.
Для него это все еще проходило по категории грез. Оттого он и не верил. Точнее, не так. Его жизненный опыт показывал — Константин может вывернуться. В том числе и совершенно немыслимым образом. Но… он не понимал, как эта вертлявость компенсирует силу. Настолько тотально превосходящую все, что есть в городе, что о надежде удержать его Лукас даже и не думал…
Так они и дошли до ворот.
Беседуя… вроде бы ни о чем. Хотя император старательно форматировал мышление собеседника. Он очерчивал ему новые рамки бытия. Пока это, конечно, не имело ни воздействия, ни смысла. А вот потом… да, потом эти семена, обильно засеянные у него в сознании, должны будут дать всход.
Нотарас ведь не был противником империи.
И врагом.
И дураком.
И даже изменником.
Лукас просто жил в мире, где Римская империя проиграла. И мыслил в категориях безусловного поражения. Даже сейчас. Даже поняв, что отсидеться он не сможет… и восприняв это как подобие подвига. Дескать, от него требуется отдать жизнь за город, чтобы его дети выжили и преуспели.
Впрочем, это было поправимо…
* * *
Арсенио Диедо задумчиво сидел за изящным столиком и смотрел на статую. Старую. Еще ветхих времен.
После разгрома 1204 года здесь, в Константинополе, осталось не так много красивого и древнего. Но порой удавалось отыскать прекрасные плоды былых веков.
Рядом.
Не в столице.
Османы охотно потрошили занятые ими города и продавали то, что запрещалось их религиозными обычаями. Например, изображения людей. Обычно ему попадался всякий мусор, обломки или поздние поделки. Но не в этом случае. Скульптура женщины была диво как хороша. Казалось, что чуть отвлекись и она оживет, сойдя с постамента.
Перед ним на столе лежали три тетради.
В первую он записывал все, что касалось денег и иных материальных возможностей императора. Каждую деталь, которую удавалось узнать.
Во вторую — людей и влияние.
В третью — слухи.
Интерес венецианского байло спровоцировала та очень странная ситуация с въездом Константина в самый его первый день. И слухи про светящиеся глаза и крайне подозрительную фразу на латыни.
— Silentium ethasta… — медленно произнес Арсенио, вспоминая ее.
И с каждым новым событием он убеждался в глубине и точности этой формулы. Невольно обращаясь к легенде про ангелов, что сражаются на границах Вселенной с хаосом.
Странно.
Дико.
Но… любопытно.
Если бы Константин был простым обывателем в Риме, то и за меньшее оказался бы в кандалах на хлебе и воде. Или просто в кандалах, дабы предсмертный пост позволил ему ощутить всю глубину ответственности за сказанное. Но, ситуация была совсем иной…
Байло хмыкнул и невольно уткнулся взглядом в письмо, которое лежало поверх тетрадей. Новое. Выбившее его из колеи совершенно. Особенно обтекаемая фраза:
«… Злые языки шепчут, что у хорошо известного вам фигуранта есть бумаги, в которых египетскому султану отчитываются о количестве паломников, купленных в рабство не у тех торговцев…»
На первый взгляд — ничего такого. Но письмо прислал дож, а потому контекст всплывал автоматически. Особенно после приписки «быть предельно аккуратным, дабы не спровоцировать резких ответных действий». И требование регулярных отчетов.
Подробных.
Арсенио Диедо снова хмыкнул.
Его бесконечно интриговала эта ситуация, особенно учитывая то, как изящно император заткнул рот Афону и той феерической истерики, что началась в Италии из-за его акта.