Петербургский врач 1 (СИ)

Я поднялся из-за стола и снова направился к двери в пока неизвестную мне часть квартиры. Надеюсь, теперь там точно никого нет.
В «лечебном» коридоре обнаружилось несколько дверей. Без табличек, одна похожая на другую.
Значит, иду в первую. Вроде из-за нее никаких завывающих звуков не доносится. Даже странно!
Операционная.
Комната довольно большая — десяток шагов в длину и ширину. Стены выкрашены светлой масляной краской с лёгким зеленоватым оттенком. Паркетный пол накрыт плотным линолеумом, чтоб легко стирать тряпкой кровь, растворы и прочее.
  
Два больших окна, под потолком — электрическая лампа, а рядом газовая лампа с металлическим отражателем. Одно электричество в эти годы ненадёжно.
В центре, как и полагается, операционный стол.
Столешница покрыта темной плотной клеёнкой Сбоку винтовой механизм для регулировки наклона. Кожаные ремни — широкие, с медными пряжками, для фиксации пациента. Понятно. Когда наркоз — хлороформ и эфир, человек мог очнуться в любой момент, дёрнуться, поэтому ремни необходимы.
Под столом — цинковый таз. Для стока крови и воды.
Рядом примостился инструментальный столик на колёсиках.
У стены высился темный шкаф со стеклянными дверцами. За ними полки, и на них инструменты.
Скальпели: брюшистые, остроконечные, узкие глазные. Рядом ножницы: прямые, изогнутые, тупоконечные, для перевязочного материала. Пинцеты: анатомические, хирургические с зубчиками на концах. Корнцанги — длинные зажимы для подачи тампонов.
Ниже располагались кровоостанавливающие зажимы — знаменитые «москиты» Холстеда, зажимы Кохера с поперечной насечкой и зубцом на конце, зажимы Пеана. Я узнавал их, как старых знакомых. Конструкция почти не изменилась за сто с лишним лет.
На следующей полке — крючки Фарабефа, ранорасширители, острые и тупые крючки для отведения тканей. Костные инструменты: долота, распаторы, кусачки Люэра. В деревянном футляре лежал трепан. Ручной, с набором свёрл разного диаметра.
Не думаю, что Извеков делает здесь трепанации черепа. Этой операции место в больнице. Скорее всего, инструмент лежит здесь «для статуса» — вот, полюбуйтесь, какой я крутой хирург. К трепану, если что, полагаются еще и костные кусачки, долото, молоточек, элеваторы, а их я не заметил, и это подтверждает мои соображения о том, что трепан тут в целях саморекламы. Хотя кто тут, кроме врачей и медсестер, заглядывает в шкаф?
Инструменты были отличные — немецкие, судя по клеймам. В те времена, надо признать, одни из лучших в мире, если вообще не самые лучшие.
Но лежало всё это великолепие на бархате.
Тёмно-синий бархат выстилал все полки шкафа. Красиво, статусно. Пациент видит это богатство, эти сверкающие стали на благородной ткани — и проникается доверием. Понимает, что попал к серьёзному врачу, не к какому-нибудь цирюльнику с тремя ржавыми ланцетами.
Кстати, о ланцетах. Ржавых и не очень.
Я присмотрелся получше. Так, вот ланцет с ручкой из слоновой кости. Выглядит потрясающе. Не инструмент, а произведение искусства.
Лезвие блестит, но характерный маслянистый отблеск выдает защитное покрытие. Вазелин или ланолин. Может, еще что-то. В тем времена в аптеках продавали всевозможные «масла для инструментов». Без этого никак: нержавеющей стали ещё не существовало, и любой инструмент без защиты покрывался ржавчиной за считанные дни, особенно в петербургском климате.
В месте крепления лезвия к рукоятке, то есть щели между металлом и ручкой, если совсем тщательно приглядеться, виднеется тоненькая тёмная полоска — старая смазка, смешанная с кровью или с чем-то еще. А вот это страшная проблема.
Перед операцией инструменты, конечно, протирали. Но протереть — не значит сделать стерильным. Карболка убивала микробов на открытых поверхностях, а вот в такие щели, в зазоры между деталями, под винты, в насечки на рукоятках — туда она не проникала. Там, под слоем защитной смазки, могло жить что угодно, и любви к человеческому организму оно не испытывало.
Стерилизатор у Извекова, как я заметил, есть, но и он не панацея в случае оставшегося вазелина. В автоклаве температура обычно около 120–132 °C. Для влажного пара этого достаточно, чтобы убить всё за 20–30 минут (коагуляция белков). Но под вазелином пара нет, там действует только сухой жар. А для стерилизации сухим жаром (как в духовке) нужна температура 160–180 °C и гораздо больше времени (час-два). Да и слоновая кость стерилизацию выдерживает плохо — трескается, желтеет, коробится!
Поэтому у меня большие сомнения, что ланцет стерилизовался, как надо. Не для того тратились деньги на покупку красивой вещицы, чтоб погубить красоту стерилизацией. И пациенты, они ведь всего не знают, для них пожелтело-покоробилось означает «плохо». То есть врач получает «минус» к имиджу и к деньгам.
Вот такие дела.
И еще этот чертов бархат. Ворсистая ткань с тысячами микроскопических нитей, в каждой из которых могли гнездиться бактерии. Постирать его нельзя — сядет, облезет. Прокипятить — тем более. Обработать карболкой — она впитается в ткань. Бархат, скорее всего, не менялся с момента покупки шкафа.
Формально всё правильно. По стандартам этого времени операционная Извекова была оборудована на совесть. Дорогие инструменты, хорошее освещение, отдельная комната. Многие хирурги работали в куда худших условиях.
Но на деле все не очень здорово.
Я принялся смотреть дальше.
В нижних ящиках хранились всякие мелочи. Иглодержатели и сами иглы — прямые и изогнутые, разных размеров, в жестяных коробочках, кетгут — мотки серовато-жёлтых нитей для внутренних швов и шёлковые нити для кожных.
Второй шкаф, такой же высокий и остеклённый, хранил перевязочный материал. Десятки рулонов бинтов, аккуратно скатанных, узких и широких. Марля — стопками, в вощёной бумаге. Вата. Прямоугольники простынь и салфетки.
У противоположной стены располагался стерилизационный угол с никелированным стерилизатором, прямоугольным коробом на ножках. Рядом — спиртовка с латунным корпусом. На полке над ними выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками: карболовая кислота — желтоватая жидкость с резким запахом, сейчас, как я понимаю, главный антисептик, сулема — еще более злая штука, убивает все подряд, правда, врачей и пациентов тоже травит, не отличая их от бактерий, и спирт.
В принципе, что-то подобное я и ожидал увидеть. Не так все плохо, как я боялся. Все в соответствии со временем. Правда, асептика, тоже в соответствии с ним. Бархат и мытье полов подтверждают мои мысли. Хотя может перед операциями здесь уборка происходит более тщательно? Хотелось бы надеяться. Надежда, как говорится, умирает последней.
Я вышел из операционной и двинулся дальше по коридору.
Следующая дверь вела в перевязочную. Комната была меньше операционной, стены того же цвета. В центре — стол, точнее, широкая кушетка на металлическом каркасе. Плотный матрас под клеёнчатым покрытием, подголовник с регулируемым углом, валик для подкладывания под колени.
В шкафу, один к одному такому же, как в операционной, лежали бинты, марли, вата и прочее. В нижних ящиках теснились пузырьки и баночки — йод, спирт, карболка, мази в фарфоровых горшочках и порошки в бумажных пакетиках.
В углу умывальник с латунным краном и зеркалом.
Две следующие комнаты оказались палатами. Небольшие, темноватые, с высокими окнами. В каждой по одной кровати с металлическими спинками, тумбочки, стулья.
Ещё одна дверь. Я толкнул её и оказался в ординаторской (точнее, во врачебной комнате, потому что слова «ординаторская» еще, наверное, не слишком в обиходе). Здесь, как я понимаю, сидит Костров, а может, и еще кто-то. Обстановка скромная. Письменный стол у окна, стул, узкая кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, платяной шкаф. На столе — чернильница, перья, бумага, несколько журналов — полистать, когда нечего делать.
  
Рядом помещение еще проще. Три кровати в ряд, простой деревянный стол, несколько стульев. Сестринская, подсобная. Здесь находятся медсёстры, санитарки. Сейчас здесь никого.