Петербургский врач 1 (СИ)

Так, а тут у нас что?
Ага, аптечная комната. В ней Извеков готовил свой «эликсир» и продавал за пятнадцать рублей за склянку.
Комната небольшая, в несколько шагов. Воздух густой, насыщенный множеством запахов. Пахло камфарой, эфирными маслами, чем-то горьким, чем-то сладким, и прочим, и прочим, и прочим.
Массивный стол у окна. На нем фарфоровая ступка, рычажные аптекарские весы, с двумя латунными чашечками на тонких цепочках. Стеклянные мерные цилиндры, воронки, ложки, стеклянные стаканы и колбы, пустые и наполненные какими-то жидкостями.
  
Обещанного микроскопа не видать. Боже мой, неужели Алексей Сергеевич мог соврать. Куда катится мир. Земля налетает на небесную ось.
Деревянные полки вдоль стен. На них выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками. Надписи латынью на бумажных этикетках: Opium, Morphini hydrochloridum, Cocainum, Chloralum hydratum, Bromum, Arsenicum и много чего еще. Не уверен, что эти препараты можно хранить вот так, практически в открытую, но что есть, то есть. Возможно, богатым докторам позволялось больше, чем простым смертным.
В углу темный шкаф — уже с непрозрачными створками. Я потянул за ручку.
На верхней полке, выстроившись в ряд стояли пузырьки. Совершенно одинаковые — тёмного стекла, с красным сургучом. Точь-в-точь флакон, проданный ротмистру Ольшевскому.
Три штуки.
Три готовые флакона чудодейственного средства. Выходит, невралгия в Петербурге не редкость. Сыро, холодно.
Нервно.
На той же полке, справа от флаконов, находились компоненты «эликсира». Банка с надписью «Natrii salicylas». Натриевый салицилат. Тот самый, что в любой аптеке стоит копейки. Действующее вещество. Думаю, единственное, от чего в этой микстуре есть толк.
А дальше добавки к нему, превращающие салицилат в нечто таинственное и дорогое.
Крахмал в бумажном пакете. Сода. Кофеин — вероятно, чтобы пациент чувствовал прилив бодрости и связывал его с действием лекарства. Какие-то сушёные травы в холщовом мешочке — я растёр щепотку между пальцами, понюхал. Горько. Горечавка? Полынь? Что-то из этого ряда. Горечь — это ведь медицина, всякий знает. Сладкое — это баловство, а вот если лекарство дерёт горло и заставляет морщиться, значит, лечит, не зря плачены деньги. Хотя салицилат и без того горький дальше некуда.
Но совершенству, похоже, нет предела.
Жжёный сахар — для благородного янтарного оттенка. И еще глицерин и сахарный сироп. Извеков напихивал в свой «эликсир» все что только можно и нельзя.
В общем, как БАДы 21 века — немного действующего вещества, много наполнителей, красители для солидности, ароматизаторы, и цена, ограниченная только наглостью продавца и доверчивостью покупателей.
Ничто не ново под луной. Ничего не изменилось за сто с лишним лет.
Бравый ротмистр Ольшевский заплатил пятнадцать рублей за то, что в пересчёте на реальную стоимость ингредиентов тянуло в десятки раз меньше.
Но салицилат-то работает и неплохо помогает при невралгии. Беда в том, что ротмистр мог просто купить его в аптеке.
И тут раздались тяжёлые шаги.
Я замер.
Шаги громкие, грузные — так ходит только один человек здесь. Слышны через несколько дверей. Послышался звук открывающегося замка в двери кабинета Извекова.
Я метнулся к двери, выскользнул в коридор и едва успел отойти на несколько шагов, когда из-за угла показалась массивная фигура хозяина. Извеков надвигался, как грозовая туча. Его маленькие глазки уставились на меня с нехорошим прищуром.
— Что ты здесь делаешь?
— Алексей Сергеевич, — я постарался придать голосу беспечность, — да вот, знаете ли, внезапно заинтересовался медициной. Полистал журналы и решил заглянуть, посмотреть…
Брови Извекова поползли вверх.
— Ты? Медициной? — хмыкнул он. — С чего это вдруг⁈ Всегда бледнел при виде крови, а тут вдруг стало интересно?
Я развёл руками.
— Что поделать, Алексей Сергеевич. Вот теперь чего-то начал. Сам не знаю, откуда взялось.
Извеков смерил меня долгим подозревающим взглядом.
— Неужто и впрямь понравилось?
— Да, — кивнул я. — Немного есть такое.
Он фыркнул. Тяжело шагнул ко мне, и я невольно отступил. От Извекова разило алкоголем. Похоже, успел немного расслабиться после трудового дня. Важная информация — мой начальник еще и любит выпить.
— Запомни, Вадим, — Извеков ткнул в меня толстым пальцем-сарделькой и заговорил со снисходительной интонацией. С такой учитель в школе объясняет ребенку прописные истины.
— Ничего хорошего в медицине нет. Ничего! Я бы никогда в неё не пошёл, если б не возможность зарабатывать. Деньги — это да… А медицина сама по себе — просто грязь. Жалкие людишки, которые приходят к тебе со своими болезнями, ноют, жалуются, просят… А после того, как ты их вылечишь — остаются неблагодарны.
— Не сходи с ума, — добавил он уже мягче, даже сочувственно. — Пиши свои бумажки. А потом я тебя куда-нибудь пристрою. Куда обещал… я держу обещания… А сейчас — быстро домой! Хватит тут лазать!
Я кивнул, попятился к приёмной. Извеков отвернулся и направился в приемную.
Там я задержался у шкафа, увидев газеты. «Новое время», «Петербургский листок», ещё какие-то. Я сгрёб несколько штук, сунул под мышку. Почитаю дома. Надо знать, что в мире делается. Газеты ведь никогда не обманывают, верно? Хахаха.
Ключ повернулся в замке с негромким щелчком. Я вышел в коридор и потянул на себя тяжёлую дверь квартиры-лечебницы. В тот же момент справа щёлкнул замок, и из соседней двери — простой, без всякой латунной таблички — вышел тот самый тип с перебитым носом. Кудряш, который бил меня по щекам, приводя в чувство. При первой встрече я мысленно окрестил его бандитом, и сейчас, глядя на его широкую фигуру в пиджаке, не находил причин менять это определение.
— О, Вадим, — он растянул губы в улыбке, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк. — Как себя чувствуешь?
— Нормально, — ответил я. — Спасибо.
— Вот и замечательно, — Кудряш кивнул, всё с той же приклеенной улыбочкой. — Вот и славно.
Он повернул ключ в замке своей квартирки, дёрнул ручку, проверяя, и первым пошёл к лестнице. Я подождал, пока он спустится на пролёт, и пошёл следом.
Значит, вот как это устроено. Маленькая квартирка рядом с лечебницей — не для жилья, а для Кудряша. Сидит там в рабочее время, караулит. Охрана, посыльный, человек для поручений, о которых вслух не говорят. У каждого уважающего себя доктора, видимо, должен быть такой — с перебитым носом и хитрым выражением лица. Интуиция подсказывала, что с этим человеком мне придется еще столкнуться, и обстоятельства могут быть разными.
Кудряш внизу уже хлопнул дверью. Я спустился за ним.
* * *
 Глава 5 
Я вышел из парадного на Литейный проспект и остановился на мгновение, вдыхая сырой вечерний воздух. Кудряша уже было не видать. После душной квартиры Извекова, пропитанной запахами лекарств, дорогим одеколоном и черт его знает чем еще осенний петербургский вечер показался невероятно свежим.
Сумерки сгущались стремительно, как это бывает осенью. Небо над крышами ещё сохраняло узкую полосу тёмно-синего света, но внизу, на уровне улицы, уже наступала настоящая темнота. Я сунул газеты под мышку, поправил воротник пальто и двинулся в сторону Невского.
Фонарщик, худой старик в потёртом армяке, как раз заканчивал свою работу на этой стороне проспекта. Он приставил длинную лестницу к чугунному столбу, ловко взобрался наверх и поднёс фитиль к газовому рожку. Вспыхнуло пламя — неровное, желтовато-оранжевое, словно маленькое солнце в стеклянном колпаке. Старик спустился, подхватил лестницу на плечо и побрёл к следующему фонарю.
  
Между фонарями лежали сумрачные провалы. Булыжная мостовая была неровной, местами выщербленной, и после недавнего дождя блестела, как чёрный лак. Я то и дело оступался на скользких камнях.