Петербургский врач 1 (СИ)
Мимо прогрохотал экипаж — изящная коляска с кучером на козлах. Копыта лошади выбивали дробь по мостовой, рессоры скрипели на каждой неровности. Из окошка мелькнуло чьё-то лицо — дама в тёмной накидке, равнодушно скользнувшая по мне взглядом. Экипаж скрылся за поворотом.
Я свернул на Невский, и здесь город стал другим. Электрическое освещение, резкое, беловатое, било из витрин магазинов и аптек. Рядом с мертвенно-холодными фонарями этот свет казался почти болезненно ярким, чужеродным. Улица выглядела рвано освещённой: островки света посреди моря темноты.
Прохожих было много. Мужчины в котелках и фуражках, в длинных пальто, многие с папиросами в зубах. Дым плыл в сыром воздухе, смешиваясь с запахом угля из котельных. Женщины шли быстро, кутаясь в тёмные шали и накидки. Усталые лица, опущенные глаза. Рабочий день закончился, и город торопился по домам.
У аптеки с золотой вывеской «АПТЕКА» я замедлил шаг. Из приоткрытой двери тянуло знакомыми запахами. В витрине горели электрические лампы, освещая ряды склянок с латинскими надписями. Молодой провизор в белом халате что-то отмерял на весах, склонившись над прилавком.
Дальше — «ЧАЙ И КОЛОНИАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ». Тёмно-синяя вывеска с золотыми буквами, орфография с ятями и твёрдыми знаками. В окне — жестяные коробки с изображениями слонов и пагод, мешочки с кофейными зёрнами. Запах из этой лавки был совсем другим — пряный, сладковатый, экзотический.
Звякнул колокольчик. Набитый людьми вагон конки прогромыхал мимо. Рабочие в картузах, приказчики в форменных фуражках, несколько гимназистов в шинелях. Пассажиры стояли, держась за кожаные ремни, покачиваясь на поворотах. Лица у всех были одинаково усталые.
Я двинулся дальше, к Суворовскому. Темнота сгущалась. Фонари здесь стояли реже, и тёмные промежутки между ними казались совсем темными.
У перекрёстка топтались извозчики. Один — в тёплом армяке, подпоясанном кушаком, другой — в потёртом кафтане. Лошади стояли понуро. Завидев меня, ближайший извозчик оживился:
— Куда прикажете, барин? Домчу в лучшем виде!
Я покачал головой и прошёл мимо. Денег нет, да и идти уже недалеко.
Двое мужчин стояли у табачной лавки, курили и разговаривали вполголоса. Я невольно замедлил шаг, прислушиваясь.
— … говорят, Куропаткин отступил. Опять отступил.
— А что ему делать? Японец прёт, как саранча. У них снарядов — тьма, а наши…
— Тише ты. Мало ли кто слушает.
Они замолчали, покосившись на меня. Я прошёл мимо, делая вид, что ничего не слышал. Русско-японская война. Порт-Артур.
Мимо прошёл патруль — двое солдат в серых шинелях, с винтовками на плечах. Лица молодые, почти мальчишеские. Один из них зевнул, прикрыв рот рукой. Война была где-то далеко, на другом конце империи, а здесь, в Петербурге, жизнь текла своим чередом.
Я миновал кондитерскую — в окне горело электричество, виднелись какие-то пирожные на серебряных подносах. Дальше — фотографическое ателье: «ФОТОГРАФІЯ. Портреты, визитные карточки, групповые снимки». В витрине выставлены образцы работ — строгие господа с усами, дамы в корсетах, семейные группы с детьми в матросских костюмчиках.
Из булочной пахнуло тёплым хлебом. Вкусно, даже есть захотелось.
Ладно, скоро буду дома, а там видно будет.
Город менялся. Богатые Литейный и Невский остались позади. Здесь, ближе к Суворовскому, дома стояли плотнее, этажи громоздились друг на друга, а улицы становились узкими. Газовые фонари горели еще реже, и темнота между ними делалась гуще, плотнее, почти осязаемой.
Городовой в шинели стоял на улице неподвижный, как статуя, с лицом, ничего не выражающим. Я прошёл мимо, чувствуя на себе его взгляд — равнодушный, оценивающий. Прилично одет, трезв, идёт по своим делам. На полусумасшедшего эсера или анархиста не похож. Не представляет интереса.
Ещё одна конка, уже почти пустая, прогромыхал в обратную сторону. Кондуктор зевал на задней площадке. Пассажиры — пожилая женщина в платке и молодой человек в студенческой тужурке — сидели, глядя в разные стороны.
Дальше стало еще мрачнее. Дома по обеим сторонам нависали тяжёлыми громадами — доходные дома в пять этажей, с узкими окнами и тёмными подворотнями. Между домами чернели проходы — узкие, как щели, ведущие во дворы-колодцы.
Я заглянул в одну такую подворотню. Темнота там была почти абсолютной — только где-то в глубине тускло светилось одинокое окошко. Стены были влажными, покрытыми какой-то плесенью или мхом.
Газовые фонари здесь горели совсем редко. Прохожих стало меньше, и те, что попадались, шли быстро, не глядя по сторонам. Рабочий люд, мелкие чиновники, прислуга — все торопились по домам, в свои тесные квартиры, где ждали усталые жёны, голодные дети, холодные комнаты.
Окрик кучера, резкий и хриплый, заставил меня отскочить к стене:
— Берегись!
Телега с какими-то ящиками прогромыхала мимо, чуть не обдав меня брызгами из лужи. Возница даже не обернулся.
Я пошёл дальше. Номера домов проступали из темноты — где-то выбитые на камне, где-то намалёванные краской, уже облупившейся. Четырнадцать. Шестнадцать.
У одного из домов стояла группа женщин — три или четыре фигуры в тёмных платках, сбившиеся в кучку. Говорили тихо, но голоса всё равно доносились:
— … а Марья-то, слышала? Муж её с японской войны не вернётся. Письмо пришло.
— Господи помилуй. А деток-то у неё трое.
— Четверо. Меньшой только народился.
Женщины замолчали, когда я прошёл мимо. Одна из них перекрестилась.
Ещё один двор-колодец — чёрный провал между домами, из которого тянуло холодом и сыростью. На какое-то мгновение мне показалось, что из этой темноты на меня кто-то смотрит, но когда я вгляделся, там была только глухая стена с облупившейся штукатуркой.
Я ускорил шаг. Мой дом был уже близко.
* * *
…Михаил толкнул тяжёлую дубовую дверь, и навстречу им хлынул влажный, густой воздух, напоённый запахами прелой земли, цветущих орхидей и чего-то еще.
— Прошу, — он сделал приглашающий жест и посторонился, пропуская гостя вперёд.
Николай шагнул через порог и невольно остановился. Зимний сад занимал всё пространство застеклённой пристройки к особняку — не менее тридцати саженей в длину. Чугунный каркас, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, удерживал сотни стеклянных панелей. Несмотря на сентябрь, здесь царило влажное тропическое лето.
Дорожки, выложенные мелким белым гравием, петляли меж буйной растительности. Пальмы в огромных керамических кадках подпирали веерными кронами стеклянный потолок. Папоротники выбрасывали резные листья из медных кашпо, развешанных на разной высоте. Бананы с широкими, словно вёсла, листьями росли прямо из земли, из специально устроенных грядок с бортиками красного кирпича.
— Нравится? — Михаил прошёл мимо гостя.
Высокий, поджарый, он двигался легко, как спортсмен. Тёмно-синий сюртук безупречного кроя, шёлковый темно-бордового цвета галстук, булавка с сапфиром в петлице — всё это сидело на нём так естественно, будто он в этом и родился. Тонкие черты лица, аккуратно подстриженные усы, насмешливый прищур серых глаз — во всём сквозила порода. Ему было около тридцати пяти. Он держался он так, словно ему принадлежал весь мир.
— Впечатляет, — согласился Николай.
Он шёл позади хозяина, машинально поправляя полы своего сюртука — добротного, но явно не столь дорогого. Тёмные волосы с заметными залысинами на висках были аккуратно зачёсаны назад, но одна прядь то и дело выбивалась, и Николай нервным жестом приглаживал её. Ему было около сорока или больше, и вся его ссутуленная фигура с беспокойными руками выдавала человека, который чего-то ждёт, причем не самого приятного.
— Орхидеи — из Бирмы, — Михаил небрежно указал на каскады бело-розовых цветов, свисавших с железной решётки. — Пальма вот эта — с Цейлона. А фикус… — он усмехнулся, — он, признаться, из обычной оранжереи. Но не говорите никому.
Он рассмеялся собственной шутке. Николай выдавил улыбку.