Петербургский врач 1 (СИ)
Хорошо бы электрическую лампу, думал я, выходя из скобяной лавки с ещё одним свёртком. Яркий, ровный свет, никакого мерцания, никакой копоти. Но в моей квартире нет электричества. Его вообще нет в большинстве петербургских домов — оно обычно только в центре, в богатых кварталах, в некоторых учреждениях. А у меня — керосинка и газ. Жёлтый дрожащий свет. Но деваться пока некуда.
Последняя остановка — булочная.
— Ржаного хлеба, — сказал я. — Две буханки. Самого простого, без добавок.
Я начну с хлеба. С ним будет попроще, понадежней.
Продавщица посмотрела на меня с лёгким удивлением. Обычно покупатели просили посвежее, помягче, с тмином или анисом.
— Вчерашний есть, — сказала она. — На три копейки дешевле.
— Давайте вчерашний.
Даже лучше. Чёрствый хлеб легче нарезать тонкими ломтями. И плесень пойдет быстрее.
Ржаной хлеб, говорил я себе, лучше для моих целей, чем пшеничный. Грибки рода Penicillium охотнее растут на субстратах с определённой кислотностью, и ржаная мука создаёт более подходящую среду. Без сахара избыток простых углеводов может привести к бурному росту нежелательных микроорганизмов. Без специй — эфирные масла тмина, аниса, кориандра обладают антимикробным действием и могут подавить рост именно тех грибков, которые мне нужны. Ржаной хлеб закисает медленнее и меньше гниёт. В слабокислой среде бактерии чувствуют себя хуже, а плесени — вполне сносно.
Дождь все усиливался. Я шёл по Суворовскому, прижимая к себе свёртки, чувствуя, как вода просачивается сквозь подмётки ботинок. Фонарщик с длинным шестом зажигал газовые рожки — жёлтые пятна света вспыхивали одно за другим, отражаясь в мокром булыжнике. Извозчики проезжали мимо, почти обдавая грязью из-под колёс.
Я пришел домой, зажёг газ и принялся разбирать покупки.
Сначала — стерилизация. В аптеке может обитать много чего, выжившего после протирания спиртом и другой обработки. Что-то вроде больничных инфекций будущего. Они могут создать конкуренцию вырабатывающим пенициллин грибкам. По похожей причине я не хочу пока использовать дыни или что-то такое — на этой питательней среде появятся целые джунгли, в которых Penicillium будет бороться за выживание, и не факт, что успешно.
Налил воды в самую большую кастрюлю, поставил на печь. Пока вода грелась, протёр кристаллизаторы и блюдца спиртом — первичная обработка, удаление пыли и случайных загрязнений.
Вода закипела. Я осторожно опустил в неё первую партию чашек — три штуки, больше не помещалось. Крышки — отдельно. Кипятил пятнадцать минут, помешивая железной ложкой, следя, чтобы чашки не соприкасались и не треснули от перепада температур. Очень не факт, что этого хватит, но буду надеяться на удачу. Если не получится — буду действовать по-другому.
Вынул пинцетом — предварительно тоже прокипячённым — и положил на чистую салфетку вверх дном, чтобы стекла вода. Потом — следующая партия. И ещё одна. Вся процедура заняла больше часа.
Блюдца стерилизовать не буду, они не из аптеки. «И так сойдет».
Пока чашки сохли, я занялся хлебом. Нарезал его тонкими ломтями, примерно в пол пальца толщиной, и разложил на чистой тарелке. Потом стал брать ломти и дальше нарезать их на куски.
Руки. Главный источник загрязнения — мои собственные руки. Я вымыл их с мылом, потом протёр спиртом. В идеале нужны перчатки — тонкие, резиновые, какие через полвека станут обязательными в любой лаборатории. Но здесь и сейчас они редкость и роскошь. А еще они весьма толстые и неуклюжие, не предназначенные для тонких манипуляций.
Спирт. Только спирт и осторожность.
Я разложил кусочки хлеба по кристаллизаторам и блюдцам — по одному в каждый. Несколько десятков штук потенциальных инкубаторов.
Теперь — главное. Споры Penicillium notatum. Где их взять?
Где угодно! Они везде — в воздухе, на поверхностях, на моих руках, несмотря на все предосторожности. Споры грибков летают повсюду; достаточно приоткрыть крышку на несколько минут, чтобы они осели на питательный субстрат. Проблема в том, что вместе с нужными грибками прилетят и ненужные — десятки видов плесени, дрожжи, бактерии.
Александер Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году обнаружил пенициллин случайно — споры плесени попали в его чашку Петри через открытое окно, и он заметил, что вокруг колонии плесени бактерии погибли. Случайность, везение, и наблюдательность.
У меня нет права полагаться на случайность… но больше полагаться особо не на что.
Я подошёл к окну и приоткрыл форточку. В комнату ворвался холодный сырой воздух. Выставил под форточку все свои стекляшки — на подоконник, на стул. Кое-как уместились. Через пять минут закрыл фортку.
Два кристаллизатора и три блюдца — контрольная группа. Я оставил их, чтобы сравнить результаты.
В тетради записал:
Восьмое сентября 1904 года. Начало эксперимента. Десять кристаллизаторов, пятьдесят блюдец. субстрат — ржаной хлеб. Образцы 1–55: экспозиция наружному воздуху, 5 минут. Образцы 56–60: контрольные, закрытые. Температура в комнате — приблизительно 15–17 градусов. Влажность высокая (дождь). Наблюдение начну через 48 часов.
Несколько дней нужно, чтобы споры грибков проросли и образовали видимые колонии. Потом — ещё несколько дней, пока колонии разрастутся достаточно для четкой идентификации.
Penicillium notatum выглядит характерно: сине-зелёная (хотя цвет может и варьироваться) плесень с белой каймой по краям и радиальной бороздчатостью. Порошистая текстура, запах — слабый, чуть затхлый. Но я не смогу идентифицировать его по одному внешнему виду, для точного определения нужен микроскоп, которого у меня нет.
Останется только один способ проверки — эмпирический.
Когда плесень вырастет, я возьму ее, и положу в питательную среду, засеянную бактериями. Если вокруг капли образуется зона, где бактерии не растут — я на правильном пути.
Разумеется, если у меня что-то получится, это будет не медицинский пенициллин. Не кристаллически чистое вещество, которое можно вводить внутривенно. Это будет грязный экстракт, содержащий сотни побочных веществ, токсинов, аллергенов. Для инъекций такое использовать нельзя — может убить.
Но для наружного применения, после более простой очистки…
Мази. Примочки. Пропитанные раствором повязки. Даже в таком примитивном виде антибиотик может быть очень эффективен при лечении гнойных ран, инфицированных порезов, язв, ожогов. Не панацея, но шаг вперёд. Огромный шаг. Прыжок!
Я смотрел на свои стекляшки, занявшие чуть ли не полкомнаты. Кусочки хлеба темнели за толстым стеклом в кристаллизаторах. Где-то в воздухе этой сырой петербургской осени летали споры — миллионы спор, и среди них, возможно, те самые, которые изменят всё.
Скоро, если повезёт, я узнаю, что у меня получается.
Деньги лежали на столе аккуратной стопкой — то, что осталось после аптеки. Я пересчитал их ещё раз, хотя и так знал сумму до копейки. Вздохнул, сгрёб в карман и вышел из комнаты.
Я спустился на кухню.
— А, Вадим Александрович! — Графиня обернулась от плиты, вытирая руки о передник. — Садитесь, садитесь. Щи ещё горячие.
Я сел на свободное место в углу.
— Благодарю.
Щи оказались неплохими — наваристыми, с небольшим, но и не слишком маленьким куском мяса. Я ел молча, потом спросил:
— Сколько я вам должен за еду?
— Жалование получили? — обрадовалась Графиня. — Сейчас скажу…
Она заглянула в свои записи.
— Три рубля четырнадцать копеек.
Я достал из кармана деньги, отсчитал нужную сумму и положил на стол.
Аграфена кивнула удовлетворённо. Потом повторила:
— Жалованье получили?
— Да.
— Ну слава богу. — Она покачала головой. — А то ведь я уж беспокоиться начала. Вы человек положительный, не пьющий, аккуратный… А платит вам ваш доктор — стыдно сказать. У такого большого человека служите! Частный врач, богатые пациенты, говорят, к нему сам… — она понизила голос, — сам тайный советник Мещерский ездит лечиться. А секретарю своему сколько положил? Срам один.