Петербургский врач 1 (СИ)

* * *
От автора.
Наверное, все видели знаменитую картину Ивана Крамского «Неизвестная», впервые представленную в 1883 году. Что за женщина на ней нарисована — непонятно, но версия, что она содержанка («дама полусвета») для общества была основной и самой очевидной, поэтому картина вызвала страшный скандал.
  
Вот почему современники сделали такой вывод:
1. Кричащая роскошь наряда
Для аристократок и женщин из высшего общества того времени считалось неприличным одеваться так подчеркнуто модно и богато. На «Неизвестной» надеты самые дорогие тренды сезона, собранные воедино:
Бархатная шляпка фасона «Франциск» с белым страусиным пером.
Дорогое пальто фасона «Скобелев» (названное в честь знаменитого генерала), отороченное собольим мехом и украшенное синими атласными лентами.
Тончайшие шведские перчатки.
Массивный золотой браслет.
Так одевались именно дамы полусвета: им нужно было демонстрировать свое богатство и щедрость своих покровителей. Порядочная дворянка в таком виде на Невском проспекте (а фоном служит именно он, со стороны Аничкова моста) просто не появилась бы.
2. Дерзкий взгляд и поза
Она едет в открытом экипаже одна (что уже было на грани приличий), сидит откинувшись назад и смотрит на зрителя сверху вниз с высокомерным, почти вызывающим прищуром. В этом взгляде увидели наглость женщины, которая посмела бросить вызов обществу, отвергающему её (и это было самое обидное))).
Известный критик того времени Владимир Стасов прямо назвал героиню картины «кокоткой в коляске». Другие писали, что Крамской изобразил «исчадие больших городов» — женщину, которая торгует своей красотой. Сам Павел Третьяков (основатель галереи) поначалу наотрез отказался покупать эту картину, считая её сюжет неприличным. В Третьяковку полотно попало только в 1925 году из национализированной частной коллекции.
Сам Крамской так и не раскрыл тайну, с кого писал портрет.
…Вот и у нас пока неизвестно, кем является Настя. То есть верно ли мнение о ней соседей или нет — на данном этапе можно только гадать. Но не исключено, что в дальнейшим что-то станет известно!))
* * *
 Глава 13 
Я немного помолчал.
— Хорошо, — сказал я. — Почему бы и нет. В комнате тепло.
Снял рубашку. Расстегнул брюки.
Настя перевернулась на спину, с полуулыбкой глядя на меня.
То, что было дальше, тоже можно назвать массажем. Хотя это было гораздо приятнее.
Но как врач рекомендовать эту процедуру сразу после вправления позвонков я не могу! Совершенно неправильно подвергать спину такой нагрузке. Хотя у нас вроде все прошло удачно. Настя хоть и постанывала, но, как подсказывала мне интуиция, совсем не от боли.
…- Будь осторожнее, — сказал я, уже одевшись и подойдя к двери. — Хотя бы неделю-другую. Иначе боль может вернуться.
— Буду, — она кивнула. — Обязательно буду.
Она встала, подошла ко мне. Поцеловала в щёку — легко, почти по-дружески.
— Спасибо.
Я вернулся к себе. Стояла уже глубокая ночь.
На работу я, хоть и не выспался, не опоздал. Утро выдалось совершенно промозглым, с Невы тянуло сыростью. Голова неудержимо тянулась вспоминать то, что случилось ночью.
Настя действительно уехала. Я видел, как она выходила, и почему-то было ясно, что вернется сюда она нескоро. Если вообще вернется.
Не успел я снять пальто, как из кабинета донёсся раскатистый бас Извекова:
— Дмитриев! Зайди!
Извеков стоял у окна, заложив руки за спину. Его фигура с легкостью загородила половину окна. Он обернулся, и я увидел, что лицо багровое от злости.
— Представляешь себе, что творится? — рявкнул он. — Костров заболел! Утром прислал записку — температура поднялась, простыл. В сентябре! Когда еще тепло!
Он прошёлся по кабинету, половицы скрипели под тяжёлыми шагами.
— А у меня сегодня операция назначена. Панариций вскрывать. Пациент придет! Я звонил в больницу, — продолжал Извеков, и голос его сорвался на крик. — Семёнов, который был у меня на случай болезни Кострова, тоже болен! Что за напасть⁈ Они сговорились⁈
Он грохнул кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула.
— Надоело! Все надоели! Никто работать не хочет! Лишу жалованья! Обоих! Всех! Симулянты! Бездельники!
— Как мне оперировать одному⁈ — бушевал он. — Медсестра инструменты подаст, но…
Он осёкся. Дальше он говорить не хоте, но я все понял. Извеков просто не привык оперировать без ассистента. Вскрытие панариция — процедура несложная. Местное обезболивание, разрез. Любой хирург справится при помощи операционной сестры, а если надо, то и без нее. Но Извеков в одиночестве чувствовал себя неуверенно. Слово «операция» для него звучало как-то драматически. Кстати, за некоторыми врачами я это замечал. Всю жизнь человек может быть в медицине, но к понятию «операции», даже самой простой, все равно относится с благоговением.
— Алексей Сергеевич, — сказал я негромко, — разрешите предложить. Я мог бы помочь.
Он уставился на меня:
— Ты? Ты же секретарь. Что ты понимаешь в хирургии?
— Почти ничего… но все равно, какая-то польза от меня может быть. Хуже не будет точно. Я медицинские журналы читаю…
Тебе не так страшно покажется, подумал я, но вслух, естественно, ничего не сказал.
Извеков хмыкнул, прошёлся по кабинету. Его лицо немного повеселело.
— Ладно. Будешь ассистировать. Операция несложная. Перевяжу сам. В половине одиннадцатого должна быть готова операционная. Скажи Лиде, что будешь на операции, я разрешил. То-то она удивится!
Он оказался неправ. Лида не удивилась совершенно. Надо — так надо. В принципе, я уже был на операции по удалению жировика. Сейчас буду ассистировать… правда, что это значит, я не понимаю. Операция такая, что ассистенту особо делать нечего. Только стоять и глазами хлопать.
Я постараюсь справиться с этим.
Без четверти одиннадцать в приёмной зазвенел колокольчик.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти, невысокий, коренастый, с окладистой бородой, тронутой сединой. Одет в добротное пальто тёмно-синего сукна, в левой руке котелок. Правую прижимал к груди, обмотав платком.
— К доктору Извекову. Рогозин Пётр Васильевич.
Я провёл его к операционной. Рогозин огляделся с опаской — нервничал, хотя старался не показывать.
Вошёл Извеков в белом халате, следом — Лида.
— Показывайте, что у вас.
Рогозин размотал платок. Указательный палец правой руки — распухший, багрово-красный, с белесоватым пятном на подушечке пальца. Классический подкожный панариций.
— Запустили, батенька, — констатировал Извеков. — Надо было раньше приходить. Сейчас руку надо вымыть, протереть, а потом вскрывать.
— Садитесь к столу, — произнес Извеков, когда руки были вымыты.
Лида быстро обработала палец пациента карболкой.
— Больно будет? — спросил Рогозин хрипло.
— Обезболим кокаином. Потерпите укол — и потом ничего не почувствуете.
Лида подала шприц. Извеков наложил жгут и сделал несколько инъекций вокруг основания пальца — проводниковая анестезия по Оберсту.
Все правильно: без жгута действие обезболивающего будет коротким, а кровотечение при вскрытии гнойника — обильным.
  
— Подождём немного.
Через пару минут Извеков проверил чувствительность:
— Чувствуете?
— Нет.
— Отлично. Дмитриев, фиксируйте кисть.
Я мягко, но крепко обхватил кисть Рогозина. Ага, вот я и пригодился. В роли зажима, хм.
Пациент смотрел в потолок умоляющим взглядом.