Петербургский врач 1 (СИ)

На Литейном было многолюдно. Дамы в осенних пальто и шляпках с перьями, господа в котелках и цилиндрах, чиновники в форменных шинелях, гимназисты с ранцами. Проносились извозчики, грохотали по мостовой колёса экипажей, вдалеке гудел паровой трамвай — маленький танк-паровоз, а за ним три вагончика.
Затем на Невский. Здесь народу стало ещё больше.
Мимо Казанского собора, через Полицейский мост на Большую Морскую, а оттуда — к набережной.
  
И вот оно — море.
Нева разливалась широко, почти до горизонта. Другой берег казался далёким и призрачным, ветер нёс запах сырой воды и тины, чайки кричали, как на настоящем морском побережье.
Я остановился на минуту, глядя на свинцово-серую воду, на корабли у причалов, на шпиль Петропавловки, сверкающий в солнечных лучах. Волны бились о гранитные парапеты, разбрасывая холодные брызги.
Английская набережная тянулась вдоль воды строем особняков — один роскошнее другого. Дом двадцать четыре оказался шестиэтажным зданием с колоннами и лепниной на фасаде. Парадная дверь была украшена бронзовыми львиными головами, державшими в пастях массивные кольца.
Я поднялся по ступеням и дёрнул за шнур звонка.
Открыл пожилой швейцар в ливрее с золотыми галунами.
— К кому изволите?
— Квартира пятнадцать. Лекарства для дочери графа Батурина от доктора Извекова.
Швейцар окинул меня оценивающим взглядом, задержавшись на моём скромном пальто.
— Обождите.
Дверь захлопнулась у меня перед носом.
Я остался стоять на крыльце, чувствуя, как ветер с моря забирается под воротник. Пакет грел руки — или мне это только казалось.
Что за лекарства он приготовил? И для кого — для какой-то богатой девчонки с элитного квартала? Небось очередная капризная барышня с модной «нервной горячкой», которую лечат валерианой и постельным режимом, электротоками и временной отменой «балов и визитов».
А может, что-то серьёзное. Туберкулёз, скарлатина, дифтерит… Здесь, в девятьсот четвёртом году, дети умирали от болезней, которые потом лечились за неделю антибиотиками.
Дверь отворилась снова.
— Пройдите к графу Батурину, — сказал швейцар уже другим тоном, почти учтиво. — шестой этаж.
Я шагнул внутрь.
Парадное встретило меня мрамором и тишиной. После уличного шума — грохота пролёток, криков извозчиков, далёких гудков буксиров на Неве, эта тишина казалась почти осязаемой.
Пол выложен чёрными и белыми плитами в шахматном порядке. Каждый шаг отдавался гулким эхом под высоким лепным потолком. Стены, обшитые дубовыми панелями до середины, выше переходили в штукатурку цвета слоновой кости, украшенную золочёными медальонами. Широкая лестница с коваными перилами уходила вверх.
И лифт. Кабина помещалась в клетке из ажурного чугунного литья — виноградные лозы, переплетённые с какими-то фантастическими цветами. За узорчатой решёткой виднелась сама кабина, отделанная красным деревом, с бархатной скамеечкой внутри и маленьким зеркалом в бронзовой раме. Рядом стоял лифтёр в ливрее — пожилой человек с пышными седыми бакенбардами и выправкой отставного вояки.
— На какой этаж изволите? — спросил он, отворяя решётчатую дверь.
— На шестой.
Лифтёр кивнул, пропустил меня в кабину и закрыл за мной дверь. Внутри пахло машинным маслом и дорогими духами — очевидно, последняя пассажирка была дамой. Кабина дрогнула, наверху загудел электрический мотор, и мы поплыли вверх. Сквозь чугунные завитки я видел, как проплывают мимо этажи. Мелькали площадки, двери, бронзовые номера квартир. Механизм работал почти бесшумно, лишь тихо стучали шестерни да поскрипывали направляющие тросы.
На шестом этаже лифт остановился с лёгким толчком. Лифтёр отворил дверь и указал на единственную дверь на площадке — массивную, дубовую, с латунной табличкой, на которой было выгравировано: «Гр. Батуринъ».
Я позвонил. Где-то в глубине квартиры мелодично отозвался электрический звонок. Через полминуты дверь отворилась, и передо мной предстала служанка — женщина лет тридцати, в чёрном платье с белым передником и таким же белым чепцом. Лицо её было приятным, но строгим, как и подобает прислуге.
— Лекарства от доктора Извекова, — сказал я, протягивая пакет. — Для барышни.
Служанка взяла пакет, отнесла вглубь квартиры, но потом вернулась, причем с моим медицинским пакетом. Снова смерила меня взглядом и произнесла:
— Анна Николаевна просила, чтобы лекарства ей передали лично. Будьте добры пройти.
Я удивился. Но спорить, разумеется, не стал — в конце концов, желание больной девушки было понятно. Наверное, ей просто скучно, хочется видеть новые лица.
Служанка повела меня через переднюю в глубь квартиры, и я невольно замедлил шаг, осматриваясь. Квартира Батуриных поразила меня даже после роскошного вестибюля. Высокие потолки были расписаны амурами и облаками в итальянском стиле, огромные окна задрапированы тяжёлыми портьерами вишнёвого бархата. Паркет — наборный, затейливого рисунка, блестел, как зеркало. На стенах в золочёных рамах висели картины: пейзажи, портреты, какая-то батальная сцена. Мебель была из того же красного дерева, что и отделка лифта, — массивная, украшенная резьбой и бронзовыми накладками.
Мы миновали гостиную, где у камина белого мрамора стояли кресла и диван, обитые той же вишнёвой тканью, что и портьеры. На каминной полке тикали бронзовые часы — каретка в упряжке тройкой. Над камином висел большой портрет: молодая женщина в бальном платье, с диадемой в высоко уложенных волосах. Мать Анны, догадался я, в молодости.
Потом была столовая — длинный стол персон на двадцать, не меньше, сервант с посудой из саксонского фарфора, люстра из венецианского стекла. И наконец коридор, ведущий в жилую часть квартиры, где стены были оклеены обоями в мелкий цветочек и где уже не пахло музеем, а жильём — лавандовой водой, вощёной мебелью, и еще, как мне показалось, лекарствами.
Служанка остановилась у одной из дверей и постучала.
— Войдите, — откликнулся слабый голос.
Комната, в которую я вошёл, была светлой — единственной по-настоящему светлой комнатой из всех, что я видел в этой квартире. Два больших окна выходили на Неву. Обои здесь были голубые, с серебристым узором, мебель — белая, лёгкая. На подоконнике стояли горшки с геранью, у стены — этажерка с книгами и фарфоровыми безделушками.
Лежавшей в постели девушке было лет семнадцать, не больше. Лицо — бледное, с нездоровым восковым оттенком, который приобретает кожа человека, давно не бывавшего на воздухе. Волосы — каштановые. Глаза, большие и тёмные, смотрели на меня с усталой надеждой. Красивая девушка. Что же с ней случилось?
— Эти лекарства от Алексея Сергеевича молодой человек принёс,- сказала служанка, подходя ближе.
— Благодарю, Глаша, — произнесла девушка. Голос её был тихим. — Оставь нас, пожалуйста. Я хочу сама посмотреть, что там прислали.
Служанка слегка нахмурилась, явно не одобряя такого решения, но возразить не посмела. Бросив на меня недоверчивый взгляд — ведь жутко неприлично оставлять юную девушку в компании незнакомца! — она вышла, прикрыв за собой дверь.
Я остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать. Сесть без приглашения было бы невежливо, стоять столбом — глупо.
— Присядьте, — сказала девушка, указав на стул у кровати. — Не бойтесь, я не кусаюсь. И не заразна — уже давно.
Я сел. Пакет по-прежнему был у меня в руках.
— Вы секретарь Алексея Сергеевича? — спросила она. — Извеков отцу говорил.
— Да. Дмитриев. Вадим. Вадим Александрович.
— Анна. Анна Николаевна, — слегка улыбнувшись, представилась она в ответ. — Скажите, вы давно у него работаете?
  
— Несколько лет.
— И как вам? — в её голосе прозвучала тень иронии.
Я замялся. Говорить правду о своём работодателе его же пациентке было неуместно.
— Алексей Сергеевич — врач с большим опытом, — ответил я уклончиво.
— С большим опытом, — повторила девушка задумчиво. — Да, его все уважают. Отец ему верит полностью. Алексей Сергеевич лечил ещё моего дедушку.