Петербургский врач 1 (СИ)

Он обвёл аудиторию взглядом.
— И вот что я хочу, чтобы вы запомнили, господа. Мозг — не машина. Мозг — живой орган, и он подчиняется законам жизни. А главный закон жизни — приспособление. Адаптация. Мы с вами, врачи, должны научиться помогать этой адаптации. Не просто ждать, пока природа сделает своё дело, но направлять, стимулировать, создавать условия. В этом будущее нашей науки.
  
Бехтерев говорил ещё около часа. Он рассказывал о своих исследованиях проводящих путей спинного мозга, о рефлекторной деятельности, о связи между душевными болезнями и органическими поражениями мозга. Он спорил с невидимыми оппонентами, цитировал по памяти немецких и французских авторов, чертил на доске всё новые схемы.
Когда лекция закончилась и слушатели потянулись к выходу, я остался сидеть. Интересно, черт побери. Все, что говорил Бехтерев, я знал, но тем не менее. Одно дело это просто знать, и другое — вот так слушать, прикасаясь к истории.
И еще надо заказать визитку. Хотя не факт, что она точно избавит от проблем.
* * *
 Глава 20 
Народ расходился медленно, словно нехотя покидая аудиторию. Я задержался у выхода, пропуская вперёд нескольких офицеров в светлых кителях.
На широкой лестнице, ведущей к выходу, образовалась небольшая толчея. Впереди меня шли двое молодых людей в студенческих тужурках — один повыше, русоволосый, другой пониже, с темными волосами, с резкими движениями. Лет по двадцать каждому, плюс-минус.
— Нет, ты не понял, — говорил темноволосый своему спутнику, — Бехтерев ясно сказал: рефлексы формируются исключительно в коре головного мозга. Подкорковые структуры — это просто передаточные станции, не более того. Весь интеллект, все высшие функции — только кора!
— Хорошо, согласен, — отмахнулся русоволосый. — Кора — это и есть человек. Остальное — механика, как у лягушки.
— Подкорковые ядра отвечают только за примитивные функции, — продолжал вещать темноволосый. — Движение, может быть, какие-то автоматизмы! Но эмоции, память — это всё кора, и только кора.
Тут я уже не выдержал.
— Простите, что вмешиваюсь, — сказал я, поравнявшись с ними, — но это не совсем так. Точнее, совсем не так.
Оба студента обернулись. Темноволосый смерил меня оценивающим взглядом. На профессора я был явно не очень похож.
— Неужели? — в его голосе звучала снисходительность. — И что же не так?
— Подкорковые структуры — не просто «передаточные станции». Возьмите, к примеру, гиппокамп. Без него невозможно формирование новых воспоминаний. Человек с повреждённым гиппокампом помнит всё, что было до травмы, но не способен запомнить ничего нового. Кора при этом может быть совершенно здорова.
Русоволосый нахмурился.
— Гиппокамп? Но это же часть обонятельного мозга, при чём тут память?
— При том, что анатомическое расположение не определяет функцию. Есть наблюдения за пациентами с локальными повреждениями — при совершенно сохранной коре они теряют способность к обучению. А миндалевидное тело? Повредите его — и человек почти перестанет испытывать страх. Кора на месте, интеллект сохранён, а базовая эмоция исчезает.
Темноволосый остановился прямо посреди лестницы. Кто-то недовольно обошёл нас сбоку.
— Минуточку, — сказал он уже совсем другим тоном. — Откуда такие сведения? Бехтерев ничего подобного не упоминал. Ни сейчас, ни раньше.
— Бехтерев читал обзорную лекцию для широкой аудитории. Он не мог углубляться в частности.
— Но в учебниках…
— Учебники отстают от практики на десятилетия, — я пожал плечами. — Клинические наблюдения накапливаются быстрее, чем их успевают систематизировать.
Русоволосый переглянулся с товарищем.
— Знаете, — медленно произнёс он, — в этом что-то есть. Я читал у Джексона о иерархии нервных центров… Он тоже намекал, что низшие уровни не так примитивны, как принято считать.
— Джексон — да, — кивнул я. — Он здесь близок к истине.
Мы вышли на улицу. Сентябрьский вечер встретил прохладой и запахом палой листвы. Фонари горели, бросая жёлтые пятна на мостовую.
— Позвольте узнать, с кем имеем честь? — темноволосый протянул руку. — Андрей Зайцев, студент.
— Николай Веретенников, — представился русоволосый. — Тоже студент. Пришли вечером послушать, интересно ведь!
Я пожал обе руки.
— Дмитриев Вадим.
— Вы врач? — спросил Веретенников. — Или… Простите, по платью не разберёшь.
— Фельдшер, — соврал я, и сам удивился, как легко это вышло. Сказать «секретарь» язык не повернулся. — Работаю у Извекова ассистентом.
Знают ли они Извекова?
Ага. Еще как!
— У Извекова? — Зайцев присвистнул. — Того самого?
— А что, есть другие?
— Слава богу, нет, — хмыкнул Веретенников. — Одного вполне достаточно.
Мы медленно двинулись по Нижегородской улице. Зайцев шёл чуть впереди, то и дело оборачиваясь.
— И как вам работается у этого… светила? — в его голосе сквозила плохо скрытая ирония.
Я помедлил. Черт его знает, как тут правильно говорить… Чтоб и не соврать, и не сильно откровенничать.
— Плохо, — сказал я наконец. — Работается плохо!
— Ха! — Зайцев хлопнул себя по бедру. — Вот это честно! Коля, слышал?
Веретенников кивнул, и лицо его стало серьёзным.
— Извеков — это, знаете ли, особая статья. У нас на факультете о нём говорят… разное.
— Разное — это мягко сказано, — перебил Зайцев. — Почти шарлатан он, если называть вещи своими именами. Хитрый, жадный, в медицине понимает чуть больше, чем пьяный фельдшер уездной больницы — простите, не в обиду вам, — но известен, дьявол, известен! Люди к нему толпами ходят.
— Богатые люди, — уточнил Веретенников. — Те, кто может заплатить.
— Да при чём тут медицина! — Зайцев махнул рукой. — Главные деньги у него совсем с другого. Дядя у него, знаете же кто? Вице-директор Департамента. Поэтому Извеков «вопросы решает». Хочешь открыть аптеку — иди к Извекову. Хочешь лицензию на частную практику — иди к Извекову. Хочешь, чтобы твою диссертацию утвердили без лишних вопросов — опять же к нему.
— Знаю, — сказал я.
— И всё равно работаете?
— Он обещал помочь с учёбой. Я хотел бы сдать экзамены экстерном, получить право на практику.
Веретенников покачал головой.
— Экстерном — это очень трудно. Невозможно без большой протекции. Даже без очень большой.
— Но Извеков может устроить, — добавил Зайцев. — В медицине он почти всесилен — не как врач, а как… как тот, кто всех знает. Связи, знакомства, взятки в нужные руки. Если он обещал… Другое дело, сдержит ли слово.
— Вот это и есть вопрос, — согласился я.
Мы свернули в переулок. Зайцев вдруг остановился у неприметной двери с облупившейся краской.
— Господа! — насмешливо объявил он. — Предлагаю продолжить знакомство в более подходящей обстановке. Здесь подают сносное пиво, отсюда не гонят бедных студентов и ненамного более богатых фельдшеров.
Веретенников вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул — почему бы и нет, хотя я и не любитель алкоголя. Время позднее, но, думаю, ничего страшного. Похмелье мучить не будет, на работу выйду. На крайний случай, хахаха, сделаю регидратационный раствор не только Ане, но и себе.
Ведь что такое похмелье?
Интоксикация плюс дегидратация. Потеря воды, потеря электролитов, гипогликемия (печень занята алкоголем, в результате сахар падает), лёгкий ацидоз (нарушение кислотно-щелочного баланса в организме), и раздражение желудка. Регидратационный раствор прямо закрывает почти все пункты. Любимый поутру многими рассол действует по тому же принципу: соль плюс вода плюс немного сахаров — то есть он по сути является тем же, но в примитивном и ослабленном виде.
  
Да какой рассол! Так называемое «прокапывание» после пьянки представляет собой введение физраствора (стерильного водного раствора поваренной соли с концентрацией 0,9 процента), который и дает большую часть эффекта — восполняет кровь, снимает головную боль, уменьшает тахикардию и в целом улучшает самочувствие. Еще там глюкоза (то есть, все то же самое), калий-магний (опять-таки совпадение), тиамин (это уже токсикология), ну и противорвотные (церукал, метоклопрамид). Добавляют еще гепатопротекторы (скорее ритуал), «детоксы» (маркетинг в лучшем его виде).