Петербургский врач 1 (СИ)

— И это плохо.
Григорий Семёнович молчал. За окном проехал экипаж, цокот копыт отдался в тишине кабинета и затих.
— Но ведь… — он заговорил тихо, почти робко. — Люди не поймут. Если мы будем охотиться не только за чиновниками, но и за врачами. Это же не градоначальники, не министры. Врач — это тот, кто лечит детей от скарлатины. Это земский врач, который по колено в грязи добирается до деревни…
  
— Я не говорю о том, что прямо сейчас стоит бросить все и заниматься врачами. Но подумайте над моими словами. Возможно, в них скрывается нечто большее, чем простая философия борьбы.
Он подошёл к книжному шкафу, провёл пальцем по корешкам.
Григорий Семёнович смотрел в пол. Паркет был натёрт до блеска, в нём отражались ножки кресла.
— Как наш студент? — спросил Михаил. — Готов исполнить дело его жизни? То, о чём мы уже несколько дней говорим? Готов бросить бомбу?
Григорий Семёнович вздохнул. Потёр ладони, словно ему было холодно.
— В принципе готов. Но ещё нервничает. — Он помолчал. — Понимает, что в результате он или погибнет, или его казнят. В лучшем случае — каторга. Навсегда.
— Естественно, — Михаил пожал плечами. — Было бы странно, если бы не нервничал. Двадцать два года, вся жизнь впереди, а он готов её отдать.
Он вернулся к окну.
— Не давите на него ни в коем случае, — сказал Михаил, не оборачиваясь. — Пусть сам дозреет. Когда человек сам приходит к решению — оно прочнее. Не отступит в последний момент.
— Так и сделаем, — сказал Григорий Семёнович.
Он поднялся, одёрнул пиджак. В этом кабинете он всегда чувствовал себя не в своей тарелке — слишком много книг, которых он не читал, слишком дорогой коньяк, который он не мог себе позволить, слишком уверенный хозяин, который никогда не сомневался.
— Вы свободны, — бросил Михаил.
Григорий Семёнович вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Михаил стоял у окна. Садовник закончил работу и ушёл. Солнце почти село, сад погружался в сумерки. Астры в саду казались теперь не жёлтыми и красными, а одинаково серыми.
Врачи, подумал он. Врачи и учителя. Те, кто учит людей жить и думать. Те, кто делает их слишком привязанными к этой жизни.
* * *
 Глава 21 
Утром я проснулся раньше обычного — ещё не было шести. Даже до звонка чертового будильника!
Встал, подошел к чашкам.
В полумраке разглядеть что-либо было сложно. Я осторожно взял одну и поднёс к окну, повернув так, чтобы на поверхность падал слабый утренний свет.
Плесень разрослась, это было видно сразу. Серовато-зелёный пушистый островок занимал теперь большую часть поверхности питательной среды. Но меня интересовало другое.
Я прищурился, стараясь рассмотреть края плесневого пятна. И мне показалось… нет, не показалось. Вокруг плесени, по её периметру, тянулась узкая полоска — чуть светлее, чем остальная поверхность агара, на котором росли мои бактерии.
Зона подавления?
Я отвёл чашку на расстояние вытянутой руки, потом снова приблизил. Полоска была. Маленькая, едва заметная, может быть, миллиметр-два шириной. Но она была.
Или мне хотелось, чтобы она была?
При таком освещении легко увидеть то, что хочешь увидеть. Игра теней, неровности поверхности, собственное воображение — всё это могло создать иллюзию. Я знал об этом. И всё же…
Я поставил чашку обратно.
— Не хочу сглазить, — пробормотал я себе под нос. — Говорю это как человек с подлинно научным мышлением.
Я решил не вглядываться больше. Пусть растёт. Пусть всё идёт своим чередом. Вечером посмотрю ещё раз. А пока не стоит терзать себя надеждой.
Дальше было все, как обычно. Сделал зарядку, поотжимался, побил кулаками и ногами воздух (тот не смог оказать достойного сопротивления), искупался холодной водой и пошел к Графине завтракать. Затем вернулся и сделал новую порцию лекарства для Анны.
…Утро мало чем отличалось от других. Два визита — один повторный, от пожилого купца с подагрой, другой новый, от какой-то дамы, жаловавшейся на головные боли.
Потом Извеков ушёл куда-то по своим делам. Делать было особенно нечего, я принялся листать журналы, и тут появился Кудряш.
Он убедился, что рядом никого нет, и кивнул в сторону двери:
— Выйдем.
Наконец-то, черт побери. Решил, что помотал нервы уже достаточно.
Мы пошли во двор.
Кудряш остановился у стены, подальше от окон, и повернулся ко мне.
Обычных улыбочек, кривляния, показной развязности — ничего этого не было. Лицо жёсткое, глаза холодные.
— Значит, так, — сказал он негромко. — Если я скажу Алексею Сергеевичу, что ты подслушивал под дверью, он тебя выгонит. Ты это понимаешь?
Я молчал, глядя ему в глаза.
— Возможно, — ответил я наконец. — Но разве я подслушивал?
Признаваться в таких случаях нельзя. Это даст противнику дополнительные силы.
— Подслушивал. Я знаю, и Извеков мне поверит.
Кудряш достал папиросу, закурил, не спуская с меня взгляда.
— Найду себе другую работу, — сказал я, пожав плечами. — Тем более что Алексей Сергеевич платит не так уж много.
— Другую работу? — Кудряш усмехнулся, но без веселья. — Ты, видать, плохо знаешь Извекова. Он злопамятный. Если уйдёшь с его порога со скандалом — а по-другому не получится, уж поверь — то возьмут тебя только в дворники и только на окраину. Он позаботится.
Я почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение.
— Скажи прямо, — перебил я его, — чего ты хочешь?
Кудряш затянулся, выпустил дым в сторону.
— Ты ведёшь записи пациентов. Имена, болезни, когда приходили. И адреса, если есть.
— И что?
— Будешь давать мне сведения. Кто был, когда, откуда. Извекову об этом, понятно, ни слова.
Я смотрел на него, не веря своим ушам. Был готов ко многому, но к такому… Хотя, если подумать, чему тут удивляться? Всё вставало на свои места.
— Зачем тебе это? — спросил я.
— Не твоё дело.
Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом я покачал головой:
— Нет.
Кудряш не удивился. Словно ждал такого ответа.
— Тогда я скажу Извекову.
— Скажи, — ответил я. — А я тоже кое-что расскажу. И не только Извекову, но и в полицию.
Он усмехнулся — нехорошо, криво.
— После этого ты будешь на дне Невы.
Сказано было просто, как само собой разумеющееся. Я понял, что он не шутит. Совсем.
— Посмотрим, кто где будет, — ответил я.
Кудряш несколько мгновений смотрел на меня, потом бросил папиросу на землю и затоптал каблуком.
— Ну хорошо, — сказал он.
И ушёл. Развернулся и вышел со двора, не оглядываясь.
Я остался стоять у стены.
Теперь картина была ясна. Кудряшу недостаточно того, что платит ему Извеков, и он подрабатывает на стороне. Грабежи? Квартирные кражи? Скорее всего, и то и другое. Он наверняка не один — такие дела в одиночку не делаются. И ему нужны сведения о потенциальных жертвах: кто болеет, когда бывает у врача, где живёт. Богатые пациенты Извекова — идеальная цель.
Да уж, весело.
Я вернулся в приёмную. Мысли летели в голове. Что он предпримет теперь? Скажет Извекову? Или решит, что я и правда могу пойти в полицию, и затаится? Или устроит мне несчастный случай?
Он сказал «ну хорошо», а это может означать что угодно — в том числе и то, что он отступил. Временно, конечно. Но пока, возможно, он будет выжидать, присматриваться.
Пока стоит делать вид, что ничего не произошло.
  
Извеков к обеду не появился, и я ушел с лекарством к Анне.
Она как всегда полусидела в постели, опираясь на подушки. Лицо — все еще бледное, но совсем не такое, которое я видел в первый раз.
— Вы сегодня выглядите гораздо лучше, — сказал я, и это была чистая правда.
— Да? — она улыбнулась. — Но я и чувствую себя намного лучше! Вчера много читала, и буквы не расплывались перед глазами, как раньше.