Петербургский врач 1 (СИ)

— Это хороший знак.
— Садитесь, прошу вас. Мне… мне скучно тут одной. Кроме Глаши разве что маменька забегает, но она так волнуется, что мне становится невыносимо от её волнения. А папа вечно занят. Заглядывает на полминуты и уходит. Хотя я даже не знаю, о чем с ним говорить.
Я сел на стул. За окном начал шуршать дождь — сентябрь в Петербурге редко балует погодой.
— Ой, а вы знаете, что случилось вчера? — спросила Анна, сильно оживившись. — Папенька вернулся домой пешком. Пешком! Представляете?
  
— Что-то случилось с экипажем?
— О, это была целая история. — Она осторожно поправила подушку под спиной. — Они с кучером ехали по Невскому, и навстречу — представьте себе — самобеглая коляска. Вы же видели такие? — улыбнулась она.
— Конечно, — кивнул я.
— Так вот, Орлик — это папенькин жеребец — он её увидел и… — Анна сделала паузу, подбирая слова. — Папенька сказал, что конь «впал в неистовство». Встал на дыбы, чуть не перевернул коляску. Кучер еле удержал. А самобеглая коляска проехала мимо, как ни в чём не бывало, только дым от нее шел.
— Никто не пострадал?
— Нет, слава богу. Но папенька был в ярости. Он говорит, что эти машины нужно запретить, потому что они пугают лошадей и отравляют воздух. А ещё говорит, что это всё — мода на один год, пройдёт, как на велосипеды.
— Велосипеды не прошли, — заметил я.
Анна тихо рассмеялась, и тут же закашляла.
— Простите, — сказала она. — Но вы правы про велосипеды. Я сама хотела научиться кататься, но маменька сказала, что это неприлично для барышни. Почему так устроено… Как что-то интересно, так оно обязательно неприлично. И чем интересней, тем неприличней.
Я представил, каким станет ее лицо, если я скажу, что через сто с лишним лет женщины будут водить грузовики и управлять самолётами, и немного улыбнулся.
— Вы улыбаетесь, — заметила Анна. — Почему?
— Знаете, Анна Николаевна… Возможно, однажды эти самобеглые коляски будут возить всех. И не только господ, которые могут себе их позволить. Обычных людей. Даже врачей.
Она посмотрела на меня с любопытством.
— Вы в это верите? Что машины заменят лошадей?
— Я думаю, что это неизбежно.
— Знаете… — она помолчала, глядя в окно на серое петербургское небо. — Я тоже в это верю. Хотя папенька говорит, что это глупости, что лошади служили человеку тысячи лет и будут служить ещё тысячи. Электрическое освещение — мода. Телефон — мода. Самобеглые коляски — мода.
— А вы с ним не согласны?
Анна слегка покачала головой.
— Мой дедушка, папенькин отец, говорил то же самое про железные дороги. Что это опасно, неестественно, что человеку не положено двигаться быстрее лошади. А теперь папенька ездит в Москву поездом и не находит в этом ничего странного.
Я кивнул и еще раз удивился тому, насколько Анна была умнее, чем можно ожидать от избалованной дочери богатых родителей.
— Мне кажется, — продолжала она тихо, — что мир меняется. Быстрее, чем папенька готов признать. Иногда мне даже немного страшно думать, каким он станет через двадцать лет. Или через пятьдесят.
— Вам нужно отдыхать, — сказал я, вспомнив о горничной за дверью и вставая. — Не забудьте про лекарство.
— Вадим Александрович…
Я остановился.
— Вы придёте завтра?
— Обязательно.
Она улыбнулась.
— Я буду ждать.
Я вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.
Время тянулось медленно. До конца приёма оставалось ещё три часа, а последний больной ушёл полчаса назад. Извеков сидел у себя в кабинете — я слышал, как он шуршит газетой.
Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я взглянул на журнал записи — никого не ожидалось до половины третьего.
Прежде чем я успел встать, дверь кабинета распахнулась, и Извеков собственной персоной двинулся через приёмную к входной двери. Это было настолько необычно, что я на мгновение замер. Пока что ни разу не видел, чтобы Алексей Сергеевич сам встречал пациентов. Для этого существовал я.
Извеков отпер замок и широко распахнул дверь.
— Прошу, прошу, — произнёс он голосом, который я не слышал даже в разговорах с самыми богатыми клиентами. — Рад видеть.
Любимый дядюшка, что ли, соизволил снова пожаловать? Нет, не он.
В приёмную из коридора вместе с Извековым вошёл мужчина лет сорока пяти. Среднего роста, плотного телосложения, но не толстый — скорее крепко сбитый. Тёмно-серый сюртук сидел на нём безупречно, жилет из дорогого шёлка, золотая цепочка часов поблёскивала на животе. На голове — котелок модного фасона, который он тут же снял. Волосы аккуратно причёсанные, с пробором. Усы подстрижены коротко, по-английски. Модный тип, как сказали бы мои друзья из хулиганского детства.
В руке он держал портфель — кожаный, тёмно-коричневый, с латунными застёжками. Судя по всему, вещь стоила не меньше месячного жалованья конторского служащего.
— Алексей Сергеевич, — посетитель немного театрально поклонился. — Премного благодарен, что согласились принять без записи.
— Что вы, что вы, — Извеков развёл руками. — Для вас всегда найдётся время. Вадим! Запиши: Павел Никитич Серебряков.
Я старательно вывел имя в журнале. Произнес Извеков имя странновато, будто выдумал его на ходу. Что за чертовщина?
Серебряков (или кто он на самом деле) между тем осматривал приёмную с видом человека, которому нечего делать и некуда спешить. На больного он не походил совершенно. Двигался легко, пружинисто. Никакой скованности, никакой бледности, никаких тёмных кругов под глазами. Улыбка играла на губах — не вымученная, какую я видел у людей, пытающихся храбриться перед врачом, а естественная, весёлая, очень самоуверенная.
— Прекрасный день сегодня, — заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Золотая осень. Люблю Петербург в сентябре. В октябре я люблю его меньше. В ноябре не люблю совсем. Про зиму лучше промолчу.
Извеков сделал приглашающий жест в сторону кабинета.
— Прошу. Обсудим ваше… дело.
Не «здоровье». Не «жалобы». Не «состояние». Дело. Причем обсудим. Не возьмут тебя, Алексей Сергеевич, в разведчики. И не только из-за того, что толстый.
Серебряков кивнул и с портфелем в руках прошёл в кабинет. Извеков последовал за ним и плотно закрыл дверь.
Я встал из-за стола, сделал несколько шагов к двери, прислушался. Пусть хоть десять Кудряшей сейчас зайдут в приемную, но я должен узнать, о чем Извеков будет разговаривать!
Но не узнал.
За дверью стояла тишина. Нет, не совсем — какое-то невнятное бормотание, приглушённые голоса. Они разговаривали шёпотом.
За всё время работы я ни разу не слышал, чтобы Извеков шептался с пациентом. Он вообще не умел говорить тихо — его раскатистый бас проникал сквозь любые стены. А тут — шёпот, да еще такой тихий.
Я вернулся к столу, пытаясь собраться с мыслями. И без того странный визит становился всё непонятней.
Прошло минут пять — семь. Дверь кабинета открылась, и Серебряков вышел всё с той же беззаботной улыбкой. Портфель он по-прежнему держал в руке. И зачем он был ему нужен на приеме у врача?
— Благодарю вас, Алексей Сергеевич, — произнёс он громко, будто для меня. — Весьма полезная консультация. Теперь я знаю, что делать.
Извеков пожаловал следом. Выражение его лица было… странным. Не то чтобы очень довольным — скорее сосредоточенным, собранным.
Серебряков подошёл к моему столу.
— Молодой человек, сколько я должен за приём?
Я посмотрел на Извекова. Тот еле заметно кивнул.
— Десять рублей, — сказал я.
Стандартная такса для первичного приёма у Алексея Сергеевича. Серебряков достал из бумажника деньги и положил на стол.
  
— Всего доброго, господа.
Он надел котелок, чуть приподнял его в прощальном жесте и вышел, захлопнув дверь.
Извеков стоял посреди приёмной, о чём-то размышляя. Потом его взгляд упал на телефонный аппарат. Извеков подошёл к столу, покрутив индукционную рукоять, снял трубку и назвал номер барышне на станции. Ждал, постукивая пальцами по столешнице.