Измена. Ты больше не моя (СИ)

Наконец впереди вижу огонек и, чем ближе я подхожу, тем отчетливее различаю очертания небольшого деревянного домика.
Успокаиваю сердце, выдыхаю и, прихрамывая, иду вперед.
Возле самой двери замираю, перевожу дух и заношу руку, чтобы постучать, но с той стороны мне кричат:
— Заходи, чего топчешься?! — голос старческий, сварливый.
А слух у нее животный. Как птица, подметила мои шаги и среагировала.
  
Толкаю дверь и захожу внутрь.
Прасковья откладывает в сторону пучок трав, из которых плела косичку, пока я не пришла.
Прокашливаюсь:
— Здравствуйте…
Прасковья рассматривает меня с интересом, заглядывает в глаза, даже обходит по кругу. Мне кажется, что сейчас она отправит меня восвояси, но она говорит:
— Хорошо, что пришла. Я заждалась тебя…
  
Глава 30. Человек из прошлого
 
Варвара
Распахиваю окно, и домик наполняется множеством звуков: слышится щебет весенних пташек, которые возятся где-то совсем близко, шум горной речки, ставший отчетливее, после того как в горах начали вовсю таять снега. Тут у нас в лесу, да и в поселке, уже давно нет снега, природа пробудилась.
Ночами еще очень холодно, а вот днем порой становится так жарко, что хочется раздеться.
У Прасковьи я живу больше полугода. Как пришла тогда — в рваных джинсах, перепуганная до чертиков, так и осталась у нее. В поселок она меня не выпускает. Не знаю почему. Телефона у меня нет, связи с внешним миром никакой. Да мне и так хорошо.
У Прасковьи постоянно люди, то просто так привозят что-то, то приезжают с недугами.
Поначалу я пыталась уйти — мне было неловко. Во мне умений никаких, к медицине я не имею отношения, чего глазеть? Но Прасковья не отпускала меня. Ставила рядом с собой и заставляла смотреть.
И я смотрела. Никогда не понимала, что она делает, но ослушаться не могла.
Мне кажется, я как была бестолковой, так и осталась. Мой максимум — принести воды из колодца, собрать травы да высушить их.
О своей прошлой жизни я думаю изредка. И каждый раз в воспоминаниях лицо Булата, полное вины. И еще его взгляд, которым он смотрел на меня, когда тело Миши опускали в землю.
Хоронили моего мужа, а я не могла отвести взгляда от другого мужчины.
Это ненормально, но между нами, несмотря на ужасные обстоятельства, протянулось нить еще более прочная. Переплетено в ней было многое: и полузабытые отголоски странного помешательства, и вина. Горе, боль. Тоска. Потому что мы оба понимали — нам не быть вместе. Я даже уложить этого в голове не могла.
Иногда он приходит ко мне во снах.
Почему-то всегда он сидит в клетке, как зверь. Мечется из угла в угол, воет. И смотрит на меня желтыми, волчьими глазами, зовет.
Я просыпаюсь с колотящимся сердцем и трясущимися руками. Мне кажется, это метафора: Булат на самом деле живет в условной клетке. По своим законам и понятиям.
Мишу я практически не вспоминаю. Я не держу на него зла и предпочитаю думать, что он в лучшем мире. Предательство его простила. Мне легко и хорошо.
— Ну чего ты у окна застыла? Подь сюды, — сварливо подзывает меня Прасковья. — Налей воды вон в тот таз.
Наклоняюсь и поднимаю с пола железное ведро, выливаю его в таз. Прасковья засыпает в таз малину, начинает мыть ее.
— Хотите варенье сделать?
— Отчего ж не сделать, — усмехается. — Малинка в этом году хороша. В том не было совсем, мне из поселка привозили. Но у них не малина, а так… вода. Ты садись, помогай давай, Варька.
Беру низенькую табуретку и устраиваюсь напротив бабушки, принимаюсь мыть ягоды.
— Зачем я вам вообще сдалась? — спрашиваю неожиданно. — Толку от меня что с козла молока.
— Ты здесь не для толка, — выдает неожиданно и смотрит на меня.
— Как? — округляю глаза. — Я думала, вы хотите сделать из меня что-то типа… ну… преемницы?
Прасковья закидывает голову и смеется. Громко, по-девичьи. Так и не скажешь, что ей больше восьмидесяти, голос как у девятнадцатилетней.
— Какая преемница, Варька? Ты не слышишь ничего, не видишь. Хотя можешь, это да. Но тебе оно не надо. Это не твоя судьба.
— А вы знаете мою судьбу? — выгибаю бровь.
— Не нужно быть ведьмой, чтобы знать, что ты как говно в проруби болтаешься туда-сюда, — усмехается. — А так хоть дело полезное делаешь.
Опускаю взгляд на малину. Обидно немного, но слова Прасковьи правда, на самом деле. Что уж тут. Из песни слов не выкинешь.
— Так, может, отпустите меня, раз уж я такая бестолочь?
— Отпущу, когда время придет. А пока нельзя, — отвечает неожиданно серьезно, переставая веселиться.
— Вы видите что-то?
Атмосфера сгущается, разговор меняет тональность.
— Вижу, Варенька, — отвечает туманно и смотрит сквозь меня. — Много вижу. Во-от такой груз бесполезной вины на тебе вижу. И развилку, на которой стоишь. До сих пор за прошлое хватаешься, хотя врешь себе, что отпустила. Когда путь свой найдешь — отпущу на все четыре стороны.
— Как же я найду путь, когда я людей раз в неделю вижу?
— Ищущий да обрящет.
— А если я не ищу?
— Все что-то ищут.
— Что еще видите?
— А что можно увидеть, заглядывая внутрь молодой женщины? Мужчину. Одного или нескольких.
— И конечно же, кто-то из них должен меня спасти? — спрашиваю скептически.
— Одному уже ничего не поможет. Он шел по своему пути и пришел туда, куда направлялся.
Это она о Мише. Черт… как она видит это все? Это что, у меня на лбу написано?
— А второй?
— А второй идет.
— Ко мне? — поднимаю брови.
— Ну не ко мне же, — смеется.
— Долго ж ему придется идти. Почти две тысячи километров.
— Оттого и интереснее, — подмигивает она.
Помогаю Прасковье закрутить малину, перед сном затапливаем печь — ночью без обогрева еще холодно. С бабушкой мы спим на маленьких кроватях в разных частях дома. Посреди дома стоит огромный деревянный стол, куча шкафов с лекарственными сушеными травами для отваров, настойками, ступками и прочим.
Удобства на улице. Света нет. Газа тоже.
Я быстро привыкла. И к кровати неудобной, и к старушке.
Засыпаем мы рано, просыпаемся тоже. Здесь вообще все не так, как было в реальной жизни, и это мне тоже нравится.
Утром, едва только рассвет мажет небо, я открываю глаза. Прасковья стоит у окна и смотрит в него задумчиво. Странно, а я и не слышала, как она встала.
— Доброе утро, — говорю хрипло и поднимаюсь с кровати.
— Сейчас приедет Эдик. Я уеду с ним.
— Надолго? — это что-то новенькое.
— На неделю. Может, больше.
— На неделю?! — ахаю я.
Сердце заходится в рваном ритме.
Прасковья поворачивается, окидывает меня пристальным взглядом:
— Как пойдет, Варя. Но ты без дела сидеть не будешь. Пойдешь вон туда, к реке, — показывает рукой. — Наберешь водосбора и золототысячника.
— Там же не растет ни водосбор, ни золототысячник! — поднимаю брови.
— Пойдешь. Туда, — произносит с нажимом.
— Ну… хорошо, — ослушаться желания не возникает. — А делать-то то что с ним?
Прасковья отворачивается к окну, но я успеваю заметить улыбку.
— Сама разберешься, что делать с ним.
Нормально, че.
— Все, Эдик приехал. Помоги ему.
Быстро надеваю теплую кофту и застегиваю на все пуговицы.
— Вай, привет, красивая! — ахает на кавказский манер Эдик.
Эдик типичный представитель этих мест. Горец! Бородатый, акцент… вах какой акцент, я иногда даже не понимаю, что парень говорит.
— Привет, Эдик. Давай сюда, — протягиваю руки за коробкой с овощами.
— Вот, пакет возьми. Там зелень. Нечего тебе тяжести таскать.
Выгружаем продукты, которые он привез, лекарства. Я знаю, где все лежит, сама разложу.
  
— Когда в кино пойдем? — подмигивает мне.
— Ты мне девку не порочь! — Прасковья дает Эдику подзатыльник, тот обиженно потирает голову.
— Бабуль, да я ж с самыми чистыми намерениями! Может, замуж позову!