Твое любимое чудовище (СИ)

Разворачиваюсь у бортика, отталкиваюсь ногами. Плыву обратно. Ещё раз. И ещё. Волосы расплываются вокруг, как водоросли, лезут в лицо, но убирать не хочется.
Голова постепенно пустеет. Никаких мыслей, никаких страхов. Только движение, только вода, только ритм собственного дыхания.
Хорошо.
На пятом или шестом круге что-то меняется.
Не сразу понимаю, что именно. Словно появилось чужое присутствие.
  
Замираю посреди бассейна, верчу головой.
Пусто. Тренажёрный зал за стеклянной перегородкой тонет в полумраке. Лестница наверх — тоже пустая. Никого.
Показалось.
Плыву дальше, но расслабиться уже не получается. Между лопатками — неприятное покалывание. Знакомое ощущение, когда кто-то смотрит тебе в спину.
Паранойя. Начиталась статей про психов, вот и мерещится всякое.
Делаю ещё круг. Покалывание не уходит — наоборот, усиливается. Будто взгляд прожигает кожу, изучает каждый изгиб тела под водой.
Резко останавливаюсь, оборачиваюсь.
Никого.
Только тени в углах. Только блики от воды на потолке. Только гудение фильтрации.
Но я готова поклясться — кто-то здесь есть. Кто-то смотрит.
Вода больше не кажется приятной. Она кажется ловушкой — я в центре бассейна, почти голая, а кто-то наблюдает из темноты.
Хватит.
Плыву к бортику, подтягиваюсь на руках, вылезаю. Вода стекает с тела, купальник липнет к коже. Волосы тяжёлым пластом ложатся на спину. Тянусь за полотенцем — и замираю.
У входа в бассейн стоит мужчина.
Всеволод Родионович.
Он не двигается, просто смотрит на меня. Руки в карманах брюк, пиджак расстёгнут, галстук ослаблен. Будто только вернулся откуда-то и решил заглянуть сюда по пути.
Как давно он тут стоит?
Хватаю полотенце, прижимаю к груди. Глупо — купальник закрывает всё, что нужно, — но под его взглядом чувствую себя голой.
— Добрый вечер, Ульяна, — его голос гулко разносится по помещению.
— Д-добрый.
Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Не спеша, будто прогуливается.
— Осваиваешься?
— Да. Спасибо. Я не знала, можно ли пользоваться бассейном, но…
— Можно, — перебивает он. — Ты теперь часть семьи. Пользуйся чем хочешь.
Часть семьи. От этих слов почему-то не тепло, а холодно.
Он останавливается в нескольких шагах от меня. Достаточно близко, чтобы я чувствовала запах его одеколона — дорогого, терпкого.
— Как тебе академия?
— Хорошо. Интересно. Много нового, — тараторю я.
— Филипп тебя не обижает?
Вопрос бьёт наотмашь. Что мне ответить? Правду? Что его сын меня лапает, угрожает моим друзьям?
Всеволод Родионович смотрит на меня выжидающе. В его глазах — что-то странное. Не беспокойство. Скорее… любопытство?
— Нет, — выдавливаю наконец. — Всё нормально.
— Вот и хорошо, — он кивает, но взгляд не теплеет. — Если что-то будет беспокоить — обращайся. Я хочу, чтобы тебе здесь было комфортно.
Слова правильные. Заботливые. Но в его исполнении они звучат как предупреждение.
— Спасибо.
— Не задерживайся допоздна, — он разворачивается к выходу. — Завтра учебный день.
И уходит. Так же бесшумно, как появился.
Стою с полотенцем в руках, мокрая, дрожащая. И не от холода.
Набрасываю халат прямо на мокрый купальник, выжимаю волосы — вода льётся на пол — и почти бегу к лестнице. Хочется оказаться в своей комнате, запереть дверь, забиться под одеяло.
Поднимаюсь на первый этаж. Коридор пустой, тихий.
Сворачиваю к лестнице на второй этаж — и утыкаюсь в знакомую грудь.
Филипп.
Не успеваю отступить. Его руки хватают меня за плечи, разворачивают, впечатывают спиной в стену. Больно.
— Что ты ему сказала?
Голос у него тихий, но интонации пугающие.
— Ничего, — выдавливаю. — Мы просто поговорили.
— О чём?
— Об академии. Он спросил, как мне там.
Филипп наклоняется ближе, его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Глаза тёмные, нечитаемые.
— И ты ничего ему не рассказала? — он чеканит каждое слово. — Про меня?
До меня доходит. Он думает, что я пожаловалась. Что рассказала Всеволоду про машину, про библиотеку, про всё.
— Нет, — качаю головой. — Я ничего не говорила. Клянусь.
Он молчит. Изучает моё лицо, будто пытается найти ложь.
— Он сам подошёл, — продолжаю, потому что его молчание давит. — Я вылезла из бассейна, а он стоял у входа. Спросил про учёбу, сказал не засиживаться допоздна. Всё.
— Он тебя трогал?
Вопрос звучит странно. Не как угроза — как что-то другое.
— Нет. Он даже близко не подходил.
Филипп смотрит на меня ещё несколько секунд. Потом его хватка на моих плечах ослабевает. Совсем чуть-чуть.
— Если ты мне врёшь…
— Не вру.
— … я узнаю.
Он отпускает мои плечи, но тут же тянется к волосам. Мокрые пряди липнут к халату, к шее, к спине. Наматывает одну на кулак, тянет — не больно, но я не могу отступить.
— Я же предупреждал, что будет, если побежишь жаловаться, — его голос снова становится тем самым, ленивым и опасным. — Помнишь?
— Помню. Поэтому и не жаловалась.
— Умница.
Он дёргает прядь чуть сильнее, и я невольно дёргаюсь следом. Затылок ударяется о стену.
— Распущенные тебе идут, — говорит вдруг совсем другим тоном, разглядывая мои волосы в своём кулаке. — Даже лучше, чем коса.
— Отпусти.
— Не командуй, — говорит с мягкой, но садистской улыбкой.
Брр…
Разжимает пальцы, отступает на шаг. Дорога свободна.
— Спокойной ночи, Ульяна.
Ухожу. Не оборачиваюсь, хотя чувствую его взгляд спиной.
В комнате закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, перевожу дыхание.
Меня передёргивает.
От обоих Сабуровых мороз по коже.
Как здесь жить вообще? Как жить и не свихнуться?
Иду в душ, смываю хлорку, сушу волосы. Ложусь в кровать, закутываюсь в одеяло с головой. Будто прячусь.
В этом доме невозможно чувствовать себя в безопасности.
* * *
Утро начинается с головной боли.
Плохо спала — ворочалась, просыпалась от каждого шороха. Снилось что-то мутное, тяжёлое. Не помню что, но ощущение осталось.
Заплетаю волосы в косу, надеваю форму. Смотрю на себя в зеркало — бледная, круги под глазами. Отлично выгляжу, нечего сказать.
На завтрак не иду. Не хочу сталкиваться ни с Филиппом, ни с его отцом, ни с тётей. Хватаю яблоко из вазы, пробегая через пустую столовую.
Филипп уже в машине, сидит на заднем сиденье, смотрит в телефон. Не поднимает глаз, когда сажусь рядом.
Игнорирует.
Ну и хорошо. Может, весь день так пройдёт.
Машина трогается. Молчим. Я смотрю в окно, он — в телефон. Почти нормально.
На середине пути он вдруг протягивает мне свой телефон. На экране — страница Макса ВКонтакте. Фотоальбом с пенной вечеринки. Фотка, где мы втроём — я, Женя, Макс. Его рука на моём плече.
— Видела уже, — говорю, возвращая телефон. — Макс выкладывал.
Филипп не забирает. Мазнув пальцем по экрану, листает дальше. Следующее фото — я одна, смеюсь, мокрая насквозь. Белая юбка прилипла к бёдрам, рубашка задрана, живот мокрый.
— А это?
— И это видела.
— Он выложил фотки, где ты полуголая, — Филипп произносит это спокойно, почти лениво. — На всеобщее обозрение. И тебя это не смущает?
— Я не полуголая. Это пенная вечеринка, там все так выглядели.
— Все — это все. А ты — это ты.
Он убирает телефон в карман, откидывается на спинку сиденья.
У меня всё вопит внутри: «Что значит — я это я?» Какого чёрта это значит?
— Литвинов. Он кто тебе? — вопрос звучит почти небрежно.
— Друг.
— Друг, — повторяет с усмешкой. — Который выкладывает фотки твоего голого живота. И лапает тебя при каждом удобном случае.
— Он не лапает. Он обнял меня на одном фото, — терпеливо разжёвываю, раздувая ноздри от злости.
  
— На трёх, — поправляет Филипп. — Он лапал тебя на трёх фотках.
Он считал? Зашибись. И что?