Твое любимое чудовище (СИ)
— Может, не пойдём? — Женя замедляет шаг.
— «Кто не явится — пожалеет». Хочешь проверить, что они имели в виду?
— Нет.
— Тогда идём.
У флигеля уже толпа. Весь первый курс — человек тридцать, наверное. Кто-то с пледами и спальниками, кто-то с термосами и пакетами из пекарни. Одна девчонка с огромным плюшевым медведем. Над ней смеются, но беззлобно.
Дверь флигеля открыта. Изнутри тянет сыростью и чем-то сладковато-затхлым — старое дерево, плесень, пыль десятилетий.
Заходим…
* * *Коридор длинный, узкий, стены в облупившейся краске. Под ногами хрустит штукатурка и ещё что-то — стекло? Женя вцепляется мне в локоть и не отпускает.
Поворот, ещё один — и мы выходим в большой зал. Когда-то лекционный, наверное. Высокий потолок, остатки мебели по углам — сломанные стулья, перевёрнутый стол без ножки. Окна забиты фанерой, но в щелях ещё пробивается вечерний свет.
Пока не страшно. Пока это просто старое здание, набитое студентами.
Народ расстилает пледы на полу, рассаживается. Гул голосов, смех, кто-то уже жуёт, кто-то фоткает обшарпанные стены для сторис. Нормальная, почти уютная суета — если не думать о том, где мы находимся.
Устраиваемся с Женей у дальней стены. Она расстилает плед, достаёт бутерброды, разливает чай из термоса в крышку и пластиковую чашку.
— Будешь? — протягивает мне чашку.
— Давай.
Чай горячий, сладкий, вкусный. От него даже настроение улучшается.
— Телефоны сдаём!
Все оборачиваются ко входу.
Там три фигуры. Чёрные балахоны до пола, капюшоны надвинуты низко. А на лицах — маски. Белые, гладкие, абсолютно пустые. Ни рта, ни носа, ни бровей — только прорези для глаз. Как лица, с которых стёрли всё человеческое.
Зал замирает. Кто-то из девчонок охает. Женя впивается мне в руку с такой силой, что я чувствую каждый её ноготь.
Трое идут по залу медленно, молча. Балахоны шуршат по грязному полу. В руках у одного — большой чёрный мешок.
Несколько секунд — мёртвая тишина.
А потом какой-то парень, вроде с журфака, откидывается на своём пледе и выдаёт:
— Ну, костюмчики так себе, если честно.
Кто-то хмыкает. Потом хихикает. Потом — прорывает. Смех прокатывается по залу. Кто-то откровенно ржёт, показывая пальцем на балахоны.
— Это чё, «Крик», новая часть?
— Не, скорее «Слендермен»!
— Братан, тебе маска великовата!
Трое в масках не реагируют. Вообще. Идут по залу всё так же медленно, молча, и это молчание постепенно гасит смех. Потому что одно дело — шутить над ряжеными. И совсем другое — когда ряженые не шутят в ответ. Не двигают головой, не поворачиваются на голос. Белые пустые лица, чёрные прорези глаз — и тишина.
Смех стихает очень быстро.
Один из них останавливается в центре зала. Вытягивает руку с мешком. Жест простой и понятный: кладите.
— А если не сдам? — дерзит парень через два пледа от нас.
Маска поворачивается к нему. Медленно, не говоря ни слова.
Парень сглатывает и лезет в карман.
Все по очереди сдают свои смартфоны и айфоны. Я кладу телефон в мешок, и последнее, что вижу на экране, — непрочитанное от Макса: «Уль, я кое-что нашёл в ло…»
Не успеваю дочитать.
Женя тоже сдаёт, хотя пальцы у неё белые от того, как крепко она сжимала его до последнего.
Без телефона мир сразу сужается. Ни часов, ни связи, ни экрана, в который можно уткнуться. Только старые стены, чужие голоса и темнеющие щели в фанере.
Правда, нам выдают фонарики. Их хватает не всем.
— А что нам делать-то? — спрашивает кто-то.
Маски не отвечают. Дверь за ними захлопывается с такой силой, что мы подпрыгиваем.
По залу прокатывается волна тревожного шёпота. Один парень пробует открыть дверь, но она не поддаётся.
— Блять! Они нас заперли, — негодует он.
— В этом и прикол. Это же посвящение, — находятся те, кто вполне себе доволен происходящим.
Ждём.
Свет в щелях тускнеет. Розовый закат сменяется серым, серый — ничем. Темнота заползает в зал медленно, а потом становится совершенно темно.
Женя включает фонарик. И не только она. Лучи мечутся по стенам, выхватывая паутину, подтёки на штукатурке, чьи-то надписи маркером — «Листерман жив», «здесь были Федя и Оля 2019», какой-то кривой череп с подписью «беги».
— Весёленькое местечко, — бормочет Женя, вжимаясь мне в бок.
— Народ, — подаёт голос парень где-то слева от нас. — Ну чего сидим-то? Давайте хоть страшилки, раз уж антураж позволяет.
— Я знаю историю, — девочка с плюшевым медведем сидит в метре от нас. — Мне бабушка рассказывала. Она тут тоже училась.
— Самого Листермана застала? — вклинивается тот же парень.
Половина студентов смеётся, вторая половина просит заткнуться.
— Александр Листерман был помешан на страхе, — продолжает девушка, когда все замолкают. — Не на мозге вообще, а именно на страхе. Считал, что сильный, запредельный страх открывает в человеке что-то скрытое. Ресурсы какие-то, способности. И ставил эксперименты. Прямо здесь, в этом здании. Запирал людей в подвале на несколько суток. В полной темноте. Без еды, без воды. Наблюдал через смотровое окошко в двери.
— Бред, — бросает кто-то.
— Не бред. Документы есть. Их потом засекретили, но бабушка видела копии.
— И чё с ними было? — Женин голос тонкий, звенящий. — С людьми в подвале?
— На второй или третий день они начинали слышать голоса. Сначала шёпот. Потом — будто зовёт кто-то по имени. А некоторые видели кого-то в темноте. Листерман списывал на сенсорную депривацию — мозг сам генерирует образы, когда лишён раздражителей. Но подопытные… подопытные говорили другое. Что в подвале кто-то есть. Что он был там до них. И останется после.
Тишина такая, что слышно каждый вдох. Слышно, как ветер скребёт по фанере снаружи.
— Ну всё, хорош, — Женя ёрзает на пледе. — Давайте не будем, а?
— Я не выдумываю, — обижается девочка.
— Верим, верим. Давайте лучше в «правда или действие» или ещё во что-нибудь…
Дальше становится немного легче. Кто-то затевает игру, кто-то травит анекдоты. Девочка с медведем замолкает, но её история висит в воздухе, как что-то зловещее и даже осязаемое.
Женя постепенно оттаивает, смеётся над чьей-то шуткой, делится со мной бутербродами. У меня с собой ничего нет, кроме учебников и тетрадей.
Я тоже пытаюсь расслабиться, жуя бутерброд и запивая чаем.
Но никак не расслабляюсь. Потому что думаю о подвале. О темноте за стенами этого зала. О помещениях, которых не видно — кладовках, каморках, комнатах с закрытыми дверями.
О замкнутых пространствах.
Время тянется. Без часов невозможно понять, сколько прошло — час? Два? Разговоры постепенно стихают. Кто-то засыпает, кто-то шепчется. Один парень справа от нас размеренно похрапывает. Нормальный, бытовой, мирный звук. Я зеваю, привалившись спиной к стене и вытянув ноги. Женя кладёт голову мне на колени.
А потом фонарики гаснут.
Все. Разом. Будто кто-то выдернул из них батарейки одновременно.
— Эй!
— Какого чёрта⁈
— Мой не работает!
Щелчки, тряска — бесполезно. Темнота — абсолютная, непроглядная.
— Это старшаки! Часть посвящения! — кричит кто-то, и голос вибрирует от натянутых нервов.
Откуда-то сверху — скрежет. Что-то тяжёлое словно тащат по полу мимо нас.
Белые маски мелькают в темноте.
Крик.
Не игровой, не нарочитый — настоящий. Девчачий, пронзительный.
— Лена! Лена, где ты⁈
— Она только что была рядом!
— Как рядом⁈ Куда делась⁈
Кто-то исчез. Из середины толпы, в полной темноте, беззвучно. Была — и нет.
Женя хватает меня за руку, ногти впиваются сквозь рукав.
— Ульяна…
— Тихо. Это розыгрыш. Ничего они нам не сделают, — убеждаю её и себя заодно.
Ещё крик — с другой стороны зала. Ещё один. И ещё.
Каждый раз — кто-то пропадает. Паника нарастает, люди вскакивают, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь.