Твое любимое чудовище (СИ)
Тяну Женю за собой, поднимаю на ноги. Прижимаюсь спиной к стене — так хотя бы сзади никто не подберётся. Пробираемся через темноту, спотыкаясь о чьи-то вещи. Так и двигаемся вдоль стены, пока не упираемся в угол.
Крики продолжаются. Зал пустеет. Голосов всё меньше.
Внезапно чувствую руку на своём плече. Кто-то стоит сзади. Прямо за мной.
Но я же у стены…
Рывок — Женю отдирают от меня. Она визжит, но голос быстро обрывается, будто ей зажали рот.
— Женя! — кричу я и тянусь к ней в темноте.
Рука на моём плече сжимается, разворачивает, толкает в спину.
Это розыгрыш. Это посвящение. Просто тупые старшекурсники в идиотских костюмах.
Кто-то грубо перехватывает меня за запястья. Я не кричу. Не дам им такой радости. Пусть думают, что облажались и мне не страшно.
Хватка на запястье становится жёстче.
Меня тащат куда-то вперёд. Упираюсь ногами, пытаюсь вырваться — бесполезно, пальцы как тиски. Колено врезается во что-то твёрдое, боль прошивает до бедра, но меня волокут дальше. Поворот, ещё поворот, скрип двери — и меня впихивают внутрь.
Здесь почему-то чуть светлее, чем было там. Наверное, для того, чтобы я смогла разглядеть весь масштаб катастрофы.
Маленькое, очень-очень маленькое помещение. Стены так близко, что можно расставить руки и коснуться их.
Кладовка.
Боже… нет!
Разворачиваюсь и дёргаюсь к двери. Та пока не закрыта, и я могу выскользнуть снова в ту тьму. Лучше туда!
Но когда я оказываюсь в дверном проёме, передо мной словно вырастает стена. Живая стена.
Меня толкают обратно, и эта стена протискивается вслед за мной. Вот тогда дверь закрывается.
Нет-нет-нет-нет.
Пячусь назад, правда, быстро упираюсь лопатками в стену.
Таращусь на человека в балахоне, на белую маску.
Этот человек сначала снимает капюшон, а потом открывает и лицо.
Сглатываю, колени подгибаются.
Филипп. Ну конечно. Кто же ещё⁈
Глава 14
Ночь посвящения. Часть 2
Фил
Эвелина раскладывает на столе инвентарь. Прибор, который вырубит фонарики, маски, верёвки, жидкость с хлороформом, огромные портняжные ножницы.
— Это что, малыш? — подваливает к ней Ларин. — Ты сегодня хочешь быть очень плохой? Собралась кого-то зарезать?
— К сожалению нет, — её глаза сверкают азартным блеском.
— Зачем ножницы, Эля? — вклинивается Северцев.
Свита Эвелины хихикает в сторонке. Походу в курсе плана.
Эвелина не спешит отвечать. Берёт в руки ножницы, щёлкает ими. И коварно смотрит на меня.
— Когда запрём Ульяну, там будут лежать эти ножницы, — говорит она, улыбаясь. — Бедняжка будет проситься выпустить её. Она же так боится замкнутых пространств. И мы выпустим, конечно. Сразу после того, как она отрежет себе косу.
Я приподнимаю бровь.
— Что за бред?
— Кстати, идея огонь, малыш, — поддерживает её Ларин.
Северцев цокает языком, и по его мимике непонятно, за он или против.
А я конечно против. А значит Эвелина идёт нахер с такими идеями.
— В чём дело, Филипп? — Эля идёт ко мне, щёлкая ножницами. — Тебе жалко её волос?
— Ты даже не уверена, что она боится замкнутого пространства.
Эля бросает взгляд на Голубеву.
— Ну если Тина ошиблась, значит мы отрежем волосы ей.
— Я не ошиблась, Эль, — блеет Голубева. — Она точно споткнулась на этом пункте. Это её единственная фобия.
— Ну вот, — Эля вновь плавно двигается ко мне. — Либо пусть Ульяна борется со своим страхом, либо пусть отрезает косу. Мы же не чудовища. Мы выбор даём.
Протягиваю руку.
— Дай мне ножницы, Эля.
— Зачем? — резко пятится назад.
— Я сам их ей вручу.
Она показательно смеётся, поглядывая на своего дружка. Ларин скупо поддерживает её веселье, но правда затыкается, когда я начинаю надвигаться на Элю.
— Фил, не заводись, — вклинивается между нами Артём. — Ничего с твоей родственницей не будет.
— Она мне не родственница, дебил. И если твоя подружка не отдаст мне ножницы, ты найдёшь её на рассвете с вспоротым брюхом.
Эвелина охает и швыряет ножницы на стол.
— Спасибо тебе, Сабуров. Вот такой ты друг, да?
— Друг? — смотрю на неё поверх плеча Артёма.
Стушевавшись, Эля отходит к подружкам.
Северцев хлопает меня по плечу.
— Вот иногда я думаю, ты и правда псих, Филя, — звучит это со странным восхищением.
— О таких вещах лучше не думать, — бросаю ему.
Забираю ножницы, сажусь у стены, вытягивая ноги. Закуриваю. Пытаюсь расслабиться.
Никакие, сука, волосы ей не отрежут. Её волосы, её тело, её страхи — это всё моё. Она там внизу, в старом лекционном зале, ждёт начала посвящения. Но дождётся только меня. Я — её посвящение. Ведь она боится меня больше, чем замкнутого пространства.
На улице темнеет. Мы собираемся, надеваем маски.
Маски не бутафорские. Северцев не поскупился — в глазных прорезях линзы ночного видения. Натягиваю свою, и мир за белым пластиком становится зеленоватым, резким, чужим. Каждая тень как на ладони.
Рома проверяет свою, вертит в руках.
— Красиво, — говорит с каким-то детским восторгом. — Прямо маньяки из фильма.
— Ты и есть маньяк, Рома, — бросает Эля, натягивая капюшон.
Балахоны чёрные, длинные. Маркалова хихикает, крутится перед куском зеркала на стене. Маскарад, блять.
Северцев подходит ко мне.
— Филь, мы с тобой берём борзых. Там человек пять, которые точно не будут лежать тихо.
Киваю.
— Ножницы забрал?
Хлопаю по карману балахона, они там.
— Ахматову берёшь после, — добавляет Рома. — Когда закончим с остальными.
— Я помню.
— Без самодеятельности.
Не отвечаю, иду первым.
В дверном проёме Эля догоняет.
— Ты же не обиделся на меня, — шепчет и касается моего бедра. — У нас же с тобой всё хорошо, да?
— Не понимаю, о чём ты, — бросаю небрежно.
Ларин за спиной буквально дышит мне в затылок, но всё ещё ничего не знает про свою девицу.
Спускаемся по боковой лестнице.
Зал я уже видел сверху — час сидел на втором этаже, смотрел через щель в перекрытии. Знаю, кто где лежит. Кто не спит, кто уже вырубился, кто болтает с соседями. Тридцать с лишним человек на пледах, с термосами, с едой. Одна притащила плюшевого медведя. Студенческий лагерь.
Ульяна — у дальней стены, в углу. Рядом подружка. Обе не спят. Ульяна привалилась к кирпичу, смотрит в потолок, коса на плече. Она теребит браслет на запястье, явно нервничает.
Рома поднимает руку. Показывает три пальца. Потом два. Один.
Щелчок.
Фонарики дохнут разом. Все до одного, одновременно, как будто кто-то выдернул из каждого батарейки.
Секунда тишины. Может две. Мозг не успевает понять, что произошло — темнота пришла слишком быстро, слишком полно. Абсолютная, непроглядная. Для них.
Для меня — зелёный мир, чёткий, как днём.
— Эй!
— Какого чёрта⁈
— Мой не работает!
— Это старшаки! — кричит кто-то, и голос вибрирует, срывается. — Часть посвящения!
Начинаем.
Первую забирает Эля. Девчонка с крайнего пледа — сидела одна, обхватив колени. Эля подходит бесшумно, зажимает рот, уводит. Через линзы это выглядит как фокус — была и нет. Плед пустой, только вмятина осталась.
Крик. Девчачий, пронзительный. Соседка заметила.
— Лена! Лена, где ты⁈
— Она только что была рядом!
— Как рядом⁈ Куда делась⁈
Паника поднимается. Я стою в темноте и смотрю, как она расползается по залу — от одного к другому, как зараза. Люди вскакивают, хватаются друг за друга, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь, но её мы заперли снаружи.
Ещё крик. С другой стороны зала. Ещё один. И ещё.
Если бы первокурсники могли видеть то, что вижу я, — они бы увидели, как мы скользим между ними. Бесшумно, точно, каждый знает свой сектор.
Перевожу взгляд на угол.
Ульяна уже на ногах. Тянет Женю за руку, поднимает, прижимает к себе.