Твое любимое чудовище (СИ)

— Пошли, — Северцев дёргает меня за рукав.
Иду за ним.
У левой стены — трое. Вцепились в фанеру на окнах, пытаются отодрать. Один орёт что-то про пожарную тревогу — голос уже сорван, хрипит.
Стягиваю одного с подоконника, держу за горло, прикладываю тряпку с хлороформом к его лицу. Он дёргается — здоровый, на голову выше меня, хватает за запястье, пытается отодрать руку. Но он не видит ни хрена, а я вижу всё. Хватка слабеет через пять секунд. Через десять обмякает, и я укладываю его на пол. Вяжу руки за спиной. Второго уже вяжет Северцев.
  
Третьего берём вдвоём.
— Дай верёвку, — шепчет Рома.
Лезу в широкий карман, достаю моток…
Стоп!
Не почувствовал металла под пальцами. Снова лезу в карман.
Ножниц нет.
Оборачиваюсь, нахожу Ульяну глазами. Она возле стены вместе с подружкой. И возле них двое в балахонах.
Бросаю верёвку Северцеву.
— Фил, ты куда? — он оборачивается, но я уже устремляюсь через весь зал.
Ульяну волокут за руки в сторону каморки. Ларин, сука! Это не его сектор, не его девочка! Она моя!
Он тащит её. Она упирается ногами в пол, пытается вырваться. Не кричит. Не плачет.
Спотыкается, коленом влетает в дверной косяк, каменный, острый. Дёргается от боли.
Что-то поворачивается внутри. Не в груди — глубже. Там, где у нормальных людей что-то живое, а у меня обычно тихо и пусто. Но сейчас — не пусто. Холодное и точное, как лезвие, которое медленно повернули.
Ларин вталкивает Ульяну в кладовку. Сам разворачивается в дверном проёме. Может, собирался закрыть дверь. Может, собирался зайти следом.
Не узнаю. Мой кулак уходит ему в солнечное сплетение — коротко, жёстко, яростно. Ларин складывается пополам, отлетая к стене. Маска съезжает набок, он хрипит, сползает по стене вниз, прижимая руки к животу.
Дёргаюсь к дверному проёму кладовки, и в меня врезается Ульяна. Лбом мне в грудь. Ладонями в плечи.
Перехватываю. Она бьётся, дёргается, пытается вывернуться. Не издаёт ни звука. Ни одного.
Вталкиваю обратно, захожу следом.
Дверь за мной захлопывается, закрывается.
Мудак Ларин всё-таки додумался это сделать.
В кладовке тусклый свет от лампы под потолком.
Ульяна пятится. Спиной упирается в стену.
Вижу, как она оглядывается — влево, вправо, вверх. Слышу, как меняется её дыхание. Становится частым, рваным, поверхностным. Руки дрожат.
Но глаза. В глазах — не только страх. Злость. Настоящая, живая, та, которая не даёт рухнуть на колени и заскулить, моля о пощаде.
Снимаю капюшон. Потом маску.
Она таращится на моё лицо. Сглатывает. Колени подгибаются — но держится.
— Филипп, — выдыхает глухо.
И замирает, прижавшись затылком к стене.
Она боится меня больше, чем любого замкнутого пространства. Это хорошо. И это внезапно… ранит.
  
Глава 15
 
Ночь посвящения. Часть 3
 
Фил
Я не двигаюсь. Двигаться тут особо некуда — кладовка крошечная, метр на два от силы, с обеих сторон старые деревянные стеллажи до потолка, заставленные какой-то дрянью: банки с краской, тряпки, свёрнутые рулоны бумаги, вёдра. Между стеллажами узкий проход, в котором два человека помещаются только если стоят друг напротив друга. Под потолком тусклая лампа, и она гудит — монотонно, нудно, этот звук забирается под кожу.
Ульяна вжалась в дальнюю стенку и скребёт пальцами по кирпичу — бессмысленно, будто ищет дверь за своей спиной, которой нет. Дыхание загнанное, мелкое, а коса растрёпана так, что прядки прилипли к мокрому лицу. Между нами полметра. Полметра, стеллажи по бокам и одна дверь за моей спиной.
— Дыши, — говорю я. Не потому что переживаю. Просто если она сейчас грохнется в обморок — будет скучно.
— Пошёл к чёрту, — выдыхает она сквозь зубы, и голос ломается на последнем слоге.
Я бросаю маску на полку стеллажа и замечаю ножницы. Они лежат между банкой с засохшей краской и стопкой тряпок. Портняжные, огромные, те самые.
Мм, сука, и как они тут оказались?
Взяв их в руку, щёлкаю лезвиями. В этой тесноте звук получается резкий, неприятный, он отскакивает от стен и стеллажей. Ульяна вздрагивает.
— Знаешь, зачем они здесь?
Она молчит.
— Эвелина хотела дать тебе выбор. Сидишь тут, пока не задохнёшься от страха, или отрезаешь себе косу — и тебя выпускают. Гуманно, правда?
На её лице появляется омерзение. Наконец начинает понимать, какого сорта люди её окружают?
— Я забрал их у неё, — продолжаю, делая полшага вперёд. — Пообещал вспороть ей брюхо, если не отдаст. Так что ты мне должна, Ульяна.
— Я тебе ничего не должна, — шепчет она.
Но в голосе уже не только дрожь. Что-то твёрдое проступает сквозь страх.
Я кладу ножницы обратно на стеллаж и отодвигаю подальше, за банки.
Упираюсь рукой в стену рядом с её головой. Но наши тела пока не соприкасаются.
— Расскажи мне про свой страх, Ульяна.
— Что?.. — морщится она.
— Замкнутое пространство. Когда это началось?
Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то непристойное. Будто этот вопрос хуже любой угрозы.
— Ты серьёзно? Ты запер меня в кладовке и хочешь поговорить?
— А что тебе ещё остаётся?
Она судорожно сглатывает и оглядывается — стеллажи, лампа, стеллажи, заветная дверь хоть и близко, но далеко. Дыхание опять частит, пальцы снова скребут по стене.
— Что ты чувствуешь прямо сейчас? — продавливаю её, глядя в глаза.
— Зачем тебе?
— Интересно.
Она коротко и зло смеётся, почти без звука.
— Тебе интересно. Ты запер меня в коробке и тебе интересно.
— Ты трясёшься, но огрызаешься. Я такого раньше не видел.
— Рада, что развлекаю.
— Развлекаешь, — соглашаюсь я.
Она зажмуривается и прижимает ладони к лицу. Я вижу, как дрожат её пальцы, как плечи ходят ходуном. Я знаю, как выглядит паническая атака — видел чужие, наблюдал, запоминал. Она на грани. Ещё немного, и она перестанет соображать, начнёт задыхаться по-настоящему, и тогда я либо открываю дверь, либо она теряет сознание. Ни то, ни другое меня не устраивает. Мне не нужна сломанная девочка на полу. Мне нужна та, которая огрызается.
— Я помогу тебе справиться со страхом, — говорю тихо, убаюкивающе. — Хочешь?
Она отрывает ладони от лица и смотрит на меня с лютой ненавистью.
— Хочу, — хрипло выдыхает. — Я хочу, чтобы ты открыл чёртову дверь. Просто открой её. Или дай мне чёртовы ножницы, и я отрежу косу.
Цокаю языком.
— Нет, это не борьба. Это капитуляция. Ты меня разочаровываешь.
— Ой, прости, я не хотела, — цедит она.
Её качает из страха в ненависть, из ненависти в глупое смирение.
— Переключись на ненависть, — даю ей совет. — Ненавидь меня. Сильно. Чертовски сильно. Пусть эта ненависть тебя поглотит. Всю без остатка.
— Да куда уж больше-то? Куда больше! — выкрикивает, толкая меня в грудь.
Но это было слабо. Неинтересно.
Вжимаюсь в неё вплотную. Обхватываю ладонями лицо. Коленом упираюсь между ног. Наши лица в жалком сантиметре друг от друга.
— Нет… нет, — её губы дрожат.
Снова страх, а мне нужна другая эмоция.
— Шшш… — успокаивающе глажу её лицо большими пальцами. Потом провожу по нижней губе. — Я знаю, ты меня ненавидишь.
Её губы распахиваются на очередном рваном вдохе, и я надавливаю, оттягиваю пухлую губу вниз.
— Мне нравится, как ты ненавидишь. Как твои глаза горят. Как ты кусаешь губы, чтобы не застонать… Прошу. Ненавидь меня громче…
Едва касаюсь её губ своими, мой палец всё ещё между нами, открывает ей рот. Ульяна резко дёргается, в глазах вспыхивает пламя.
Она с силой толкает меня и тут же делает шаг вперёд.
Её ненависть — теперь это реальность.
  
Она сильнее любого страха. Пока она меня ненавидит — она дышит, она здесь, она не падает. Я это знал. Знал, что сработает. Но…
— Ты чудовище, — говорит она с яростью. — Самое настоящее чудовище. И я тебя не боюсь, понял?