Твое любимое чудовище (СИ)

Усмехаюсь.
Мы застываем надолго глаза в глаза. Жру её эмоции. Которые желал и не желал.
— Ты выйдешь отсюда, — говорю наконец.
Она яростно раздувает ноздри, ждёт подвоха. Он есть.
— Когда поцелуешь меня. Сама.
Она вновь отступает к стене, а потом начинает смеяться. Надломленно и с привкусом истерики.
— Ты больной. Ты конченый больной ублюдок.
— Так и есть. Но дверь открыть могу только я.
  
Она перестаёт смеяться и облизывает сухие губы. Оглядывается — стеллажи, банки, тряпки, стена. Я вижу, как внутри неё сцепились две вещи — страх, который тянет на пол, и ненависть, которая держит на ногах.
— Почему поцелуй? — спрашивает она тихо.
Потому что это единственное, что я не могу забрать. Поцеловать могу, но это будет совсем не то. Мне нужно, чтобы она сама.
— Считай это платой за ножницы, — говорю я вслух.
Она долго молчит и рвано дышит. Я буквально вижу, как за её глазами скачут мысли. Поцелуй или кладовка. Я или стены.
Она выбирает.
Делает шаг — и она уже вплотную. Я чувствую её дыхание на своей шее, потом на губах, когда Ульяна задирает голову и встаёт на цыпочки. Берёт меня за ворот балахона и сжимает ткань в кулаке.
И целует. Коротко, жёстко, сухими губами, не закрывая глаз. Проходит секунда. Может две.
Отскакивает и вытирает рот тыльной стороной ладони. Демонстративно, будто хочет стереть не только мои губы, но и меня из своей памяти.
А я стою и чувствую, как горит в груди. Одна сраная секунда — а внутри что-то сдвинулось. Я не должен ничего чувствовать. Это не входило в план.
— Открывай, — говорит она глухо.
Качаю головой.
— Нет. Попробуй ещё раз. Я просил поцелуй.
— А это что было? — взвивается она.
— Это была плохая актёрская игра.
— Я не играла.
— А ты сыграй. Сыграй желание, страсть.
— Я не смогу, — сжимает виски руками. — Не с тобой.
Это тоже ранит, блять! Раздирает грудную клетку.
— Тогда мы остаёмся тут.
Она отворачивается от меня, утыкается лбом в стену. Я гашу в себе странный порыв коснуться её плеча.
Ульяна резко разворачивается.
— Ладно, — бросает коротко и виснет на моей шее.
Впивается в мой рот, ныряет в него языком. И теперь её так много на мне. Водоворот ощущений. Подхватываю под бёдра, приподнимаю. Ульяна выдыхает, и этот звук так похож на стон. Вибрация этого стона проходит по моему языку, отключая нахрен все тормоза.
Припечатываю её к стене, кусаю за нижнюю губу, втягиваю в рот.
Её глаза закрыты, и я свои закрываю, теряя контроль над происходящим.
Она чертовски вкусная. Такая вкусная, что я ещё долго не смогу забыть. И, определённо, желая повторить.
Её напор внезапно сходит на нет. Она отворачивает лицо, и я утыкаюсь губами в её скулу. Глаза не могу открыть. И дышать нормально не могу.
— Всё, Филипп, — шепчет Ульяна. — Открывай дверь.
Внутри меня борьба.
Я могу взять намного больше. Намного…
Молча отпускаю её, разворачиваюсь и выбиваю ногой дверь.
  
Глава 16
 
Испытания не закончены
 
Уля
Он выбивает дверь ногой и оборачивается.
Я всё ещё вжимаюсь в стену. Не могу поверить, что Филипп сейчас подарит мне свободу.
Он хватает свою маску и тут же прячет лицо под этим уродливым пластиком. Протягивает мне руку.
— Пошли, — его голос из-под маски звучит глухо и устрашающе.
Хотя, казалось бы, напугать меня больше уже невозможно.
Качаю головой, не могу больше играть по его правилам.
— Ульяна, возьми мою руку, — чеканит Филипп. И добавляет чуть мягче: — Без меня ты не выйдешь.
И я сдаюсь. Робко берусь за его большую ладонь, и он переплетает наши пальцы.
Он тянет меня за собой, и я отлипаю от стены. Ноги ватные, колени подгибаются, и первый шаг получается кривой, неуверенный — я чуть не впечатываюсь в его спину. Филипп сжимает мою руку ещё крепче и идёт дальше.
В коридоре густая темнота. После тусклой лампы в кладовке глаза не успевают привыкнуть, и я не вижу вообще ничего — ни стен, ни потолка, ни пола под ногами. Только его руку чувствую. Сухую, тёплую, уверенную. Он знает, куда идти. А я нет.
И это бесит меня так, что хочется выть. Пять минут назад он вжимал меня в стену, а теперь ведёт за руку, как маленькую девочку. И я позволяю. Потому что альтернатива — стоять одной в кромешной темноте, в этом подвале, где за каждым углом кто-то в маске. Тело выбирает за меня. Тело выбирает его, и я себя за это ненавижу.
Где-то впереди крики, музыка, топот. Посвящение продолжается. Люди бегают, визжат, смеются — для них это весёлая ночь, приключение, история, которую они будут рассказывать за пивом через неделю. А я иду по тёмному коридору за человеком, который только что заставил меня его поцеловать. Дважды.
Господи… Я не хочу об этом думать.
На губах до сих пор его вкус. Я вытирала рот, но не помогло. Он там, въелся, впитался, и с каждым вдохом я чувствую его — мятный, тёплый, чужой. Первый поцелуй был ничем. Сухие губы, секунда, всё. Плата за выход, разменная монета. А второй…
Не думать!
Филипп резко останавливается, и я налетаю на его спину. Он выставляет руку, прижимает меня к стене, и я слышу шаги — кто-то бежит мимо, тяжело дыша, совсем рядом. Чьё-то хихиканье, шорох балахона, и всё стихает. Филипп ждёт ещё несколько секунд, потом снова тянет меня за собой.
Тут до меня доходит — он меня прячет! От остальных. От тех, кто в масках. Эта мысль такая дикая, что я не знаю, куда её деть. Он — то самое чудовище, которое заперло меня в кладовке — сейчас ведёт меня через темноту и прячет от других чудовищ. Как будто я его добыча и он не собирается ни с кем делиться.
Да это же просто ужас!
Впереди появляется свет. Тусклый, серый, но после этой темноты он кажется ослепительным. Я вижу кусок неба и фонарь, и с губ срывается то ли всхлип, то ли выдох, который я держала всё это время.
Я вырываю руку.
Потому что теперь могу. Теперь я вижу, куда идти. Теперь он мне не нужен.
Пытаюсь шагать уверенно и чёртовски быстро. Подальше отсюда. Подальше от него.
А он, чёрт возьми, идёт за мной.
— Я позвоню Игорю, и он за тобой приедет, — говорит мне в спину Филипп.
Резко останавливаюсь, разворачиваюсь, обхожу Сабурова по большой дуге и двигаюсь обратно к флигелю.
Но успеваю сделать всего несколько шагов, потому что Филипп ловит меня за плечи и разворачивает к себе. Стоит, возвышаясь надо мной огромной чёрной тучей. Маску он снял, и сейчас я отчётливо вижу его лицо. Горящие нездоровым блеском голубые глаза, раздувающиеся ноздри, сжатые в линию губы, чёртова тату под глазом.
— Куда ты собралась? — он шепчет, но этот шёпот звучит очень зловеще в ночной тишине кампуса.
— Женя! — выпаливаю я. — Моя подруга! Она всё ещё там.
— Она в порядке.
Что? Что он блин несёт? Кто там может быть в порядке? Старший курс, который это всё устроил? Нет, там полная клиника, вашу мать. Или их жертвы в порядке?
— Лучше отпусти меня, — цежу сквозь зубы. — Я возвращаюсь за подругой.
Но он не отпускает. Наоборот, сжимает мои плечи сильнее.
— Ты слышала музыку? — спрашивает вдруг. — Это вторая часть посвящения, каждый из первокурсников прошёл своё испытание. Теперь там все бухают, танцуют, кто-то трахается. Ты точно туда хочешь, Ульяна?
Нет, не хочу. Но я не оставлю Женю там.
— Мне плевать, что там происходит, — говорю, глядя ему в глаза. — Я иду за ней.
Скидываю его руки, разворачиваюсь и иду к флигелю. Ноги всё ещё ватные, колени подгибаются, но мне плевать. Женя там одна, среди этих людей, и я не знаю, что с ней сделали и какое «испытание» досталось ей.
Филипп догоняет в три шага. Не хватает, не останавливает — просто идёт рядом. Молча. Как тень, которую я не просила.
  
— Я не звала тебя, — бросаю, не оборачиваясь.
Он не отвечает.
Внутри флигеля темнота обрушивается разом, как стена. Я останавливаюсь на пороге, и тело реагирует раньше, чем голова — горло сжимается, сердце подскакивает к рёбрам. Замкнутое пространство. Темнота. Снова.