Твое любимое чудовище (СИ)

Его рука ложится мне на поясницу. Я дёргаюсь.
— Не трогай меня.
— Тогда ты будешь тыкаться в стены, — говорит он спокойно. — Тут три поворота и лестница вниз.
Ненавижу его за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что не скидываю его руку. Она лежит у меня на пояснице, тёплая и уверенная, направляет — чуть левее, чуть правее, стой, ступенька. Я иду и ненавижу каждую секунду этого пути, каждое его прикосновение, каждый свой шаг, который подчиняется его руке.
  
Музыка нарастает. Сначала глухой бас через стены, потом всё отчётливее — какой-то трек с тяжёлым битом. И голоса. Много голосов. Смех, визг, чей-то пьяный вопль.
Филипп открывает дверь, и я щурюсь от света. Не яркого — фонарики, экраны телефонов — но после кромешной темноты всё это бьёт по глазам.
Людей тут — десятки. Всё перемешалось: старшекурсники в балахонах без масок, с красными от алкоголя лицами. Первокурсники, некоторые в чужих балахонах, нахлобучив маски набок. Дурачатся, фоткаются, кто-то снимает сторис. В углу целуются двое, не разберёшь кто. Ещё две тени чуть дальше, и они…
Резко отворачиваюсь, поняв, чем они там занимаются.
У стены на перевёрнутых ящиках — бутылки, пластиковые стаканы, кто-то разливает из канистры что-то мутное. Танцуют в центре зала, и пьяные тени скачут по стенам, как в каком-то безумном театре.
Я сбрасываю руку Филиппа с поясницы. Оглядываюсь, ищу Женю. Не вижу. Слишком много людей, слишком много движения.
И тут замечаю её. В дальнем углу, на каком-то старом продавленном диване сидит Женя, а рядом с ней… Роман Северцев. Развалился, закинул руку ей на плечо, в другой руке держит стакан. Женя смеётся, запрокинув голову, громко и неестественно. Она пьяная. Не подвыпившая — пьяная. Глаза блестят, щёки горят, и она вся обмякла, привалилась к Роме, будто без него не усидит.
Рома замечает меня первым. Вскидывает стакан, улыбается.
— О, Ульяна! — тянет он. — А мы тут за тебя переживали.
Делаю шаг вперёд, но Филипп хватает меня за запястье и не даёт сдвинуться.
— Как я и сказал, она в порядке. А тебе лучше уйти.
— Почему? — разворачиваюсь к нему. — Это же тоже часть посвящения. Почему я могу быть запертой, но не могу развлечься, а?
Я не хочу развлекаться, но не позволю ему собой манипулировать. Двух чёртовых поцелуев было вполне достаточно.
Вырываю руку, иду к Жене. Сажусь с ней рядом.
Она утыкается мне в плечо носом, бормочет нечленораздельно:
— Я такая пьяная, Уль… Мне так плохо… И так хорошо…
Мне кажется, она сейчас отключится. И я понятия не имею, как поведу её до общежития.
— Хочешь уйти, Жень?
— У-у. Это же посвящение.
Мне кто-то всучивает пластиковый стаканчик. Беру его машинально.
Филипп стоит у стены, смотрит на меня безотрывно. Как хозяин на вещь. И в его взгляде красноречивый приказ «не пить».
Но пошёл ты к чёрту, Филипп!
Рома пересаживается ближе ко мне, наклоняется, его губы почти касаются моего уха.
— Расслабься, Ульяна. Худшее позади, — шепчет он, кивая на стакан в моей руке. — Выпей. Отключи мозги.
Я смотрю на мутную жидкость. Потом на Женю, которая обмякла у меня на плече и бормочет что-то про звёзды на потолке. Потом на Рому, который улыбается так, будто он тут самый добрый человек на свете.
На Сабурова не смотрю.
Делаю глоток. Горло обжигает, глаза слезятся. Какая-то сладкая дрянь с водкой. Крепкая.
— Что у неё было? — спрашиваю Рому. — Какое испытание?
— Ерунда. Погуляла по лабиринту в темноте, попугали немного. Она молодец, не визжала почти.
Он говорит это так легко, так буднично, будто речь идёт об аттракционе в парке. Будто всё это — нормально. Будто запирать людей в кладовках и пугать в темноте — просто традиция, просто шутка, просто так тут принято.
Меня мутит. Не от алкоголя.
— Жень, — трогаю подругу за плечо. — Жень, мы уходим.
— М-м-м, — она мотает головой, не открывая глаз. — Пять минут…
Рома откидывается на спинку дивана и смотрит на меня с ленивым интересом.
— Куда ты её потащишь? Она на ногах не стоит. Пусть посидит, протрезвеет. Я присмотрю.
Вот именно этого я и боюсь. Его присмотра.
Допиваю стакан одним длинным глотком. Внутри разливается тепло, и мне хочется думать, что это храбрость, а не глупость.
— Женя, — говорю твёрдо. — Мы. Уходим.
— Она не хочет, — Рома разводит руками. — Ты же слышала.
Я чувствую взгляд Филиппа. Он всё ещё там, у стены. Не подходит, не вмешивается. Просто стоит и смотрит. Ждёт, что я сделаю. Как будто это тоже часть его эксперимента.
— Жень, — я беру её лицо в ладони и разворачиваю к себе. Её глаза мутные, расфокусированные, но она меня видит. — Ты мне доверяешь?
— Уль… — она моргает. — Ты чего такая серьёзная…
— Ты мне доверяешь?
— Ну да.
— Тогда встаём.
Я закидываю её руку себе на плечо и поднимаю с дивана. Женя виснет на мне, и мои ватные ноги чуть не подкашиваются. Рома наблюдает за этим с кривой усмешкой, но не останавливает. Ему, кажется, всё равно. Развлечение закончилось — найдёт другое.
Мы ковыляем через зал. Женя бормочет мне в ухо какую-то ерунду, цепляется за меня, спотыкается. Я держу её и думаю только об одном — выход. Где выход.
Нас встречает тёмный коридор. Опять.
Я останавливаюсь на пороге. Темнота смотрит на меня, и я чувствую, как сжимается горло.
— Прямо, потом направо, потом лестница вверх, — раздаётся за спиной голос Филиппа. Близко. Слишком близко. — Я посвечу.
Экран его телефона вспыхивает, выхватывая из темноты узкий коридор с облупленными стенами. Я не благодарю. Просто иду.
Правда, через полшага моя ноша становится значительно легче. А потом рука Жени соскальзывает с моего плеча, и она вся полностью оказывается на руках Филиппа.
— Лучше ты свети, — всучивает мне свой телефон. И дёргает вперёд подбородком. — Ну, мы идём или как?
Мы. От этого «мы» мне ещё хуже. Никаких «мы» нет, даже в этой чёртовой миссии по транспортировке Жени до кровати.
Сжимаю зубы, иду вперёд. Филипп двигается за мной, Женя что-то бормочет во сне.
Наконец выходим на улицу. Я не знаю, как погасить фонарик на его телефоне, да и не хочу спрашивать. Направляю луч на асфальт.
Наши телефоны остались где-то в мешке, мой рюкзак брошен где-то на полу. Но сейчас я совершенно точно не готова вернуться туда снова.
У общаги Женя вдруг приходит в себя. Начинает беспокойно ёрзать. А когда видит, что Филипп её несёт, пытается вырваться. Он сразу ставит её на ноги.
— Ульян, там такое было, — шепчет она, обнимая меня.
Мы медленно бредём дальше, заходим в общежитие. Женя сбивчиво рассказывает про то, как бегала в темноте. Как её касались невидимые пальцы. Как кто-то кричал возле её лица, а когда она протягивала руку, то касалась лишь пустоты.
— Моя комната, — говорит она шёпотом, притормозив у двери с табличкой «восемь». — Хочешь на одной кровати поспим?
Хочу. Хочу оставить Филиппа там, одного на улице. И больше никогда его не видеть. Вот только он войдёт скорее всего. Я почему-то уверена на двести процентов, что для меня на сегодня испытания не закончены.
— Нет. Я домой, — мотаю головой. — Увидимся в понедельник.
— Да, — она растерянно убирает волосы за ухо. Окликает меня, когда я уже иду на выход: — А что было у тебя? Какое посвящение?
— Кладовка. Четыре стены.
— Жуть, — морщится Женя.
Махнув ей на прощание, выхожу на улицу.
Филипп стоит на крыльце. Маски на нём больше нет, но и в этом балахоне он выглядит жутко.
— Твой телефон, — протягиваю ему смартфон, который случайно упёрла с собой.
Он забирает, выключает фонарик.
— Игорь скоро подъедет, — небрежно бросает Филипп.
  
Я не смотрю на него, вперивая взгляд в почти пустую парковку. А вот он смотрит на меня. Я чувствую этот взгляд, как физическое давление. Он сжирает меня заживо.
— Что тебе от меня нужно? — не выдерживаю я.
— Я пока не решил.