Твое любимое чудовище (СИ)

На часах полночь.
Во дворе дома загорается фонарь, настроенный на датчик движения. Смотрю вниз и вижу, как Нинель тенью возвращается в дом из гаража.
Она иногда трахается с Игорем. В отместку ли отцу, который ни одной юбки не пропускает, или просто запала на нашего водителя — не знаю. Да и похуй как-то…
Фонарь гаснет, вновь становится темно.
У меня в душе тоже тьма от того, что Уля меня покинет.
  
Пусть покинет.
Пусть Марк поможет ей с другим универом. На другом конце страны.
Но вопреки собственной логике я ловлю себя на том, что стремительно спускаюсь по лестнице и оказываюсь возле её двери.
Не вламываюсь, нет.
Стучу.
Уля открывает почти сразу. Растрёпанная, с распущенными волосами, но не сонная.
Взволнованно и немного испуганно на меня косится, не решаясь отойти в сторону и впустить.
— Посмотришь?.. — прохрипев, указываю на свою голову. — Рану…
Ульяна прикусывает нижнюю губу, и её взгляд говорит мне «нет».
Она может отказаться, и будет права в этом выборе. Зачем помогать такому, как я? Зачем тратить на меня своё время?
— Да, — выдыхает вдруг Ульяна и отпускает дверь.
Та открывается шире, и я вхожу.
Девушка включает настольную лампу, и комната заливается тёплым жёлтым светом.
— Садись, — говорит Уля, указывая на кровать.
Сажусь. Она встаёт позади, упираясь коленом в матрас… Осторожно раздвигает волосы на затылке… Её тёплые пальцы хоть и невесомо скользят по коже, но я чувствую каждое прикосновение так, будто она водит оголённым проводом.
— Подсохло, — бормочет Уля. — Но выглядит всё равно плохо. Тебе реально нужен врач, Филипп.
— Не нужен.
— Ты как заевшая пластинка, — слегка раздражается она. — Неужели так сложно просто посетить врача? Зачем ты тогда вообще пришёл? Тебе же плевать на свою рану…
— Ты права, — перебиваю её. — Мне похуй на рану.
Слышу, как она сглатывает.
— Тогда зачем пришёл? — спрашивает чуть слышно.
Разворачиваюсь к ней. Она стоит совсем близко, в растянутой футболке, доходящей до середины её бёдер. Волосы на одну сторону, глаза блестят в свете лампы.
— Зачем ты здесь? — переспрашивает Уля, пытаясь отстраниться.
Не отвечаю. Вместо этого тяну за край футболки, вынуждая быть ближе.
Обхватываю её за бёдра, прижимаюсь лицом к животу. Веду губами по футболке, рвано втягивая аромат её тела и одежды через нос.
Но футболка определённо мешает — задираю её. Моя щека касается голой кожи, и Уля вздрагивает, но не отталкивает. Её рука ложится мне на макушку, пальцы осторожно зарываются глубже, перебирают волосы, обходят рану.
Я закрываю глаза.
И вот это ощущение — её живот под моей щекой, её пальцы в моих волосах, её сбивчивое дыхание — оно страшнее любого секса. Страшнее, потому что интимнее. Потому что я так ни с кем не сидел. Никогда.
Поднимаю голову. Уля опускает взгляд на меня. Её губы приоткрыты, нижняя подрагивает.
— Скажи мне уйти, — прошу я. — Скажи «уходи, Филипп», и я уйду.
Она молчит.
А потом качает головой.
Я поднимаюсь. Она запрокидывает голову, чтобы не терять мой взгляд. Между нами сантиметры. Чувствую её дыхание на своих губах.
И впервые в жизни целую так, будто прошу. Не беру, не вламываюсь, не тараню. Касаюсь её губ своими, замираю, жду. Даю ей выбор.
Её руки обвивают мою шею, и Уля целует в ответ. Мягко, неуверенно, по-своему. И у меня внутри что-то обрушивается, только не в пропасть, а наоборот. Как будто дно наконец выбили, и вместо тьмы там оказался свет.
Футболка летит на пол.
Мы заваливаемся на кровать.
Прижимаюсь к ней всем телом, её ноги обхватывают меня, пальцы впиваются мне в спину, и Ульяна выгибается, подаваясь навстречу.
— Уля, — выдыхаю ей в шею.
И в этом имени — всё, что я не умею сказать словами.
Стягиваю с неё бельё одним движением, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения моих пальцев к внутренней стороне бедра.
Уля тянется к моей футболке, и я помогаю, стаскивая её через голову. Её ладони ложатся мне на грудь, скользят вниз по рёбрам, по животу. Пальцы замирают на ремне.
— Давай, — хриплю, накрывая её руку своей.
Вместе расстёгиваем. Вместе стягиваем. И когда между нами не остаётся ничего, вообще ничего — ни ткани, ни воздуха, ни расстояния — я на секунду замираю.
Потому что она подо мной. Голая, тёплая, с бешено колотящимся сердцем, которое я чувствую своей грудной клеткой. И её глаза — огромные, тёмные, испуганные и одновременно голодные.
Уля приподнимает бёдра и прижимается ко мне. Так плотно, так откровенно, что у меня темнеет перед глазами.
Ловлю её губы своими и сжираю громкий стон удовольствия, когда импульсивно вдавливаюсь в её тесноту.
Чувствую, как она сжимается, впускает, как ногти впиваются мне в лопатки. Она разрывает поцелуй, со стоном запрокидывает голову, и я целую её в открытое горло.
Меня срывает в какой-то полный животный неадекват.
Ускоряюсь. Вколачиваюсь глубже, жёстче, хватаю её за бедро, задираю ногу выше. Кровать бьётся о стену мерными толчками, и этот звук мешается с нашим рваным дыханием и её стонами, которые она уже не пытается сдержать.
Уля цепляется за моё плечо, за шею, тянет к себе, целует жадно, мокро, кусает за нижнюю губу. Я рычу ей в рот, перехватываю оба запястья одной рукой, вдавливаю в подушку над головой. Она выгибается подо мной дугой, и от этого я вхожу ещё глубже, и она вскрикивает так, что у меня гудит в ушах.
— Фил… — сипит Уля, извиваясь в моей хватке.
— Тише, — говорю, хотя сам уже не контролирую ни темп, ни силу.
Отпускаю её руки, подхватываю под поясницу, приподнимаю, меняя угол. Каждый толчок вырывает из неё новый звук — то стон, то всхлип, то моё имя, разорванное на слоги.
Чувствую, как она сжимается вокруг меня. Тесно, горячо, пульсирующе. Её тело натягивается как струна, и я вижу момент, когда её накрывает — глаза закатываются, рот распахивается в беззвучном крике, пальцы впиваются мне в загривок наверняка до крови.
И я срываюсь следом. Вколачиваюсь в последний раз, глубоко, до упора, утыкаюсь лицом ей в шею и глухо рычу сквозь зубы, чувствуя, как выворачивает наизнанку.
Несколько секунд мы просто лежим: мокрые, сплетённые так, что не разобрать, где чьё тело. Её сердце колотится о мои рёбра. Или это моё. Уже не различаю.
Скатываюсь набок, но не отпускаю. Утягиваю её на себя, прижимаю спиной к груди, обхватываю поперёк живота. Зарываюсь носом ей в мокрый затылок.
И не говорю ни слова.
Потому что слова сейчас всё испортят.
  
Глава 26
 
Осознание
 
Уля
Я сплю и не сплю.
Держу глаза закрытыми, свернувшись калачиком, и уговариваю себя остаться ещё немного там — на границе сна и яви.
Потому что когда наступит явь, когда открою глаза, мир заиграет совсем не радужными красками.
Придёт осознание: я в постели одна.
А ещё мой первый раз был с чудовищем, которое и не заметило моей боли. Не слышало моих криков. Не почувствовало то, как забирает мою невинность себе, как трофей.
И это чудовище не предохранялось.
И я знаю, что сама дура. Что позволила. Не остановила. Хотела. Отдалась. И даже получила несравнимое ни с чем удовольствие, когда боль отпустила. Когда на смену ей пришла нужда, голод, отчаянное желание остаться в моменте этого горячего хаоса.
Но вот реальный мир просыпается вместе с моим телом и разумом. В этом уродливом мире я одна.
Между ног липко от засохшей крови и чего-то ещё. Ясно чего…
После душа меня всё же выворачивает наизнанку. От нервов, жалости к себе, обвинений в собственной похотливости.
Я виновата сама!
  
Полностью!
Одеваюсь, заплетаю косу. В зеркало не смотрю. Не хочу видеть своего отражения.
Давно, словно в прошлой жизни, у меня был парень. Мы просто встречались. Иногда целовались. Но он никогда не переходил черту, потому что я просила его об этом. Причина расставания банальна. Он мне изменил. Но ведь нельзя же изменить человеку, с которым никогда не было секса. Так он сказал в своё оправдание. И это, надо сказать, раздавило меня.