Твое любимое чудовище (СИ)
— Я уверена, она не родственница, Фил. Иди, забери её.
Роза уходит, исчезает в толпе.
А я забыл её поздравить…
— Сабуров, ты чё? — подваливает ко мне Ларин.
Он уже с трудом стоит на ногах.
— Нахуй иди, — бросаю ему коротко и двигаюсь к бассейну.
— Сам иди, — мямлит этот бык.
Слишком тихо, чтобы его кто-то услышал. И так, чтобы не слышал я. Но я слышу. И мне хочется вернуться и отпиздить его так, чтобы он вообще больше вякать не мог. Внешний хаос уже завладел моим разумом, и хаос внутри меня начинает оживать. Расползается по телу. Требует подпитки.
Я иду вперёд.
Ларин не должен меня волновать. Он пыль. Ничего не значащая мебель.
Ульяна делает глоток из бокала и внезапно переводит взгляд на меня.
Недоумение на её лице сменяется страхом, а потом сразу злостью.
Я не подсаживаюсь к ней, ничего не говорю. Просто вынуждаю подняться, отнимаю бокал, отдаю её подружке и сгребаю девушку на руки.
И уношу нахуй с этой вечеринки, потому что она — моя. В этом платье. Без него.
Вся она.
Глава 31
Снова это сделал
Уля
Мои кеды остались где-то там у бассейна. Мой телефон в сумочке Жени…
А моё самообладание летит к чёрту.
— Отпусти меня! — из меня вырывается позорный вопль.
Колочу эту сволочь по спине. Дёргаюсь, пытаюсь пинуть.
Вишу мешком на его плече и ничего (НИЧЕГО) не могу сделать.
— Отпусти! Сказала же: отпусти!
Филипп несёт меня через толпу полуголых пьяных тел. Никто не обращает внимания, думая, что это игра у нас такая. Кто-то даже довольно улюлюкает и желает Филу зачётный трах.
Господи…
Я сгораю со стыда. И полыхаю от злости.
Какого чёрта, а?
Почему этот парень не может оставить меня в покое? У него же так прекрасно это получалось последнее время.
Вечеринка остаётся позади, Филипп несёт меня по узкому проулку мимо двух заборов.
— Иди к чёрту! Поставь меня быстро! — продолжаю кричать и извиваться. — Ты не имеешь права! Да кто ты мне такой, а?
Внезапно кожу на ягодице обжигает жгучей болью.
Он меня шлёпнул.
Он припечатал мне рукой по заднице.
Аааа!
Колочу по его спине с новой силой.
— Ублюдок! Сволочь!
Филипп так резко опускает меня, что на секунду перехватывает дыхание. Правда, ставит мои голые ступни не на асфальт, а на свои кроссовки. И с силой стискивает бока, чтобы я не смогла отпрянуть.
Тянет меня к себе ещё ближе, а я упираюсь ладонями в его обнажённую грудь, пытаясь отстраниться.
Попа позорно горит в месте удара.
— Ненавижу тебя, — шепчу сквозь слёзы.
— Ненавидь! — рычит Филипп. — Но ты не будешь разгуливать в таком виде.
— Это не тебе решать…
— Тебя же здесь просто трахнут, дура! — рявкает он.
— И что? Тебе можно, другим нельзя, что ли? — кричу в ответ.
— Закрой рот, Ульяна, — окончательно звереет это чудовище. — Только я могу, ясно тебе?
Глаза у него просто бешеные. Не стеклянные, как это чаще бывает. Они полны эмоций.
Злость, желание, боль. Я почему-то упиваюсь этой его болью. Потому что мне самой больно постоянно.
Филипп снова приподнимает меня, но не закидывает на плечо. Просто смещает в сторону, открывает дверь машины, и я оказываюсь на заднем сиденье мерседеса.
Даже не заметила его.
— Музыку вруби! И поехали! — рявкает Фил, забираясь следом.
Я не успеваю повернуться, сесть прямо, вжаться в дверь или попробовать выскочить с другой стороны. Филипп дёргает меня за ногу, разворачивает, накрывает собой, припечатывает к сиденью своим весом. Дышит мне в губы, рукой тянется к двери, и перегородка начинает ползти вверх.
— Нет… Нет, Игорь…
Я не знаю, что собиралась сказать. Наверное, попросить помощи. Хотя на двести процентов уверена, что Игорь не поможет.
Музыка начинает орать. Что-то инструментальное и тяжёлое.
— Возьмёшь меня силой? — цежу сквозь зубы, бесстрашно глядя Филиппу в глаза.
— Мы уже это проходили, — говорит он, касаясь губами моего уха. — Ты не жертва. Не позволишь мне так себя унизить. И сама меня захочешь в итоге. Ты ведь хочешь, да?
Заглядывает в глаза. В моменте его лицо меняется, и я вижу в нём ранимость.
Он и правда ждёт ответа?
— Не захочу, — выдыхаю я.
Филипп касается моих губ своими. Сначала невесомо, потом пытается углубить поцелуй.
Но я кусаю его за нижнюю губу и луплю по щеке ладонью.
— Ты прав, я не жертва! Иди к чёрту!
Пульс стучит где-то в горле на сверхчастотах, пока я наблюдаю трансформацию Филиппа из раненого парня в чудовище. Его взгляд сатанеет, губы сжимаются, челюсть каменеет.
Рука забирается под подол платья, грубо сминает бельё, и в меня втыкаются пальцы.
Я взвизгиваю.
Вновь бью его по лицу. И ещё. И снова.
Но Филипп не отступает. Его голова не дёргается от моих ударов. Он просто смотрит мне в глаза, продолжая вворачивать в меня пальцы.
Я начинаю сдаваться.
Не потому что тело подводит… А может, и подводит. Чёрт!
Слышу, как он спускает свои джинсы вниз, чувствую, как на смену пальцам приходит его горячая твёрдая плоть. И он медленно вдавливается в меня, сфокусировавшись на моих глазах так, словно в самые недра сознания заглянуть хочет.
Я кусаю губы, чтобы не стонать, не плакать, не скулить позорно. Вообще ни одного звука ему не дам.
Но сквозь губы прорывается всё же жалобный писк, потому что моё сердце сейчас просто этого не выдержит.
Потому что после всего… он снова уйдёт.
— Шш… Уля, — шепчет Филипп, гладя моё лицо губами. — Вот так должно было быть… Осторожно, да? Чтобы тебя не напугать. Чтобы не было больно. Сейчас всё правильно, да?
Что он, чёрт возьми, говорит?
Хочет исправить ситуацию?
Нет, я не верю.
Но двигается и правда медленно и осторожно. И словно пытается считать каждую эмоцию, которую, наверное, выдают глаза, но не лицо. Его я держу непроницаемым.
— Скажи мне, Уля… Так лучше? Или лучше вот так?
Поднимает мою ногу, несколько раз мощно дёргает бёдрами. И я взвизгиваю.
— Всё, малыш, я понял, — воркует чудовище.
Его ладонь обхватывает мой затылок, приподнимает голову так, чтобы я смотрела только на него. Только в его глаза. И я смотрю, потому что больше не могу сопротивляться.
Не ему. Себе.
Филипп двигается в этом новом ритме — мощно, но медленно. Каждый толчок глубокий, выверенный, и от каждого по телу разливается горячая волна, которую невозможно сдержать.
Я ненавижу его за это. За то, что смотрит вот так, словно… любит меня.
Но он ведь не любит, верно?
— Перестань… Остановись… — шепчу, но руки уже не бьют. Пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают кожу. Я держусь за него, как за край обрыва.
— Не остановлюсь, — отвечает он в мои губы. — Не сегодня.
Не сегодня. Ну конечно. Завтра у нас уже не будет. Есть только это.
Его рука скользит по моему бедру, забирается под колено, раскрывает меня шире. И следующий толчок выбивает из меня звук, который я так отчаянно пыталась удержать. Стон. Громкий, откровенный, отчаянный.
— Вот так, — выдыхает Филипп. — Не прячься от меня.
Я мотаю головой. Слёзы текут по вискам, и я не понимаю, от чего плачу. От удовольствия, от злости, от обиды, от того, что хочу его так сильно, что это уже не желание, а болезнь.
Он слизывает мои слёзы. Языком, губами. Целует мокрые виски, скулы, уголки глаз. И продолжает двигаться — ровно, настойчиво, не ускоряясь.
— Почему ты плачешь? — спрашивает тихо, почти нежно.
— Потому что ненавижу тебя. И потому что ты уйдёшь.
Филипп останавливается. Замирает внутри меня, и эта неподвижность хуже любого движения. Его лоб прижимается к моему. Дыхание рваное, горячее.
— Не уйду, — говорит он.
— Врёшь.
— Ты сама уйдёшь.
Я зажмуриваюсь, пытаясь оттолкнуть его. Но он перехватывает мои руки, прижимает к сиденью над головой и начинает двигаться снова.