Твое любимое чудовище (СИ)

И я сдаюсь. Окончательно, позорно, с потрохами.
Выгибаюсь ему навстречу.
Филипп рычит мне в шею. Его движения ускоряются, теряют ритм. Пальцы стискивают мои запястья до боли, но эта боль уже неотделима от удовольствия. Всё смешалось — его дыхание, моё, пот, слёзы, звуки, которые издаёт кожаное сиденье под нами.
Моё тело выламывает дугой, и крик застревает в горле, превращаясь в беззвучный хрип. Пальцы на ногах поджимаются, внутри всё пульсирует и сжимается, и я слышу, как Филипп шипит сквозь зубы, чувствуя это.
  
Он делает ещё несколько рваных, отчаянных толчков и вздрагивает всем телом.
Мы лежим друг на друге, мокрые, задыхающиеся. Его лицо уткнулось мне в шею. Моя рука — не помню когда — оказалась в его волосах.
Музыка за перегородкой. Стук двух сердец, которые колотятся вразнобой.
И он всё ещё во мне.
Он… снова это сделал…
  
Глава 32
 
Должен потерять
 
Фил
Она закрывается от меня мгновенно.
Вот вроде была моей вся, без остатка. А уже сейчас возводит бронированные стены.
— Слезь с меня, мне больно, — шепчет, глядя пустым взглядом.
Я… Не хочу вот так.
Мне было очень хорошо минуту назад.
Почти правильно, почти нормально, по-человечески.
Секс, который не просто физика, а что-то больше. Пиздец, как больше.
А она… всего этого не почувствовала?
Приподнимаюсь, и Уля быстро выбирается из-под меня. Садится к окну, одёргивает платье, тянет подол так, что ткань жалобно трещит.
Я медленно сажусь, застёгиваю ширинку.
Салон вибрирует от басов, машина едет…
Шарю по карманам. Где-то проебал футболку. Зато нахожу смятую пачку сигарет и зажигалку. Опускаю стекло, закуриваю.
На улице накрапывает дождь.
Вновь смотрю на Улю. А она водит пальцем по тонированному стеклу, размазывая мутную влагу — последствие жара наших тел.
Я… не понимаю, блять!
Был груб?
Но ей же понравилось. Я видел, я чувствовал…
— Уля, — хриплю, глядя на девушку.
Она медленно поворачивает голову, обжигая меня злым взглядом.
— Скажи, — прошу я. — О чём думаешь?
— Тебе вообще всё равно, что ли? — бросает обвинительно. — Ты дважды это сделал! Дважды!
— Что… сделал?
— Я не хочу забеременеть. Я просто поверить не могу, что ты оказался таким безответственным, — шипит она.
Вот она о чём.
Я медленно затягиваюсь, выпускаю дым в окно.
Ульяна ждёт ответов.
— Об этом… Можешь не париться, — говорю в итоге. — От меня ты точно не забеременеешь.
И я не хочу видеть немой вопрос в её взгляде. Потому что и так уже всё сказал.
Отодвигаюсь к двери, докуриваю в две затяжки, выкидываю окурок в окно. Стекло не поднимаю, дождевые капли, запрыгивающие в салон, приятно остужают кожу.
— Что это значит, Филипп? — шепчет Ульяна.
Нервно тру лицо ладонями, взъерошиваю волосы.
Ааа, сукабля…
Это больше, чем просто признание в собственном бесплодии. Это как болезненный поддых. Я не собираюсь…
— Объясни мне! — повышает она голос.
Поворачиваюсь к ней.
Глаза у Ули горят, волосы взъерошенные. Чума какая роскошная. Красивая до дрожи.
— Я уже всё сказал. От меня ты детей иметь не будешь. И это ещё один пунктик, чтобы свалить, кстати. Можешь начинать.
Блять, меня несёт. Я не могу тормознуть. Не получается.
— Сейчас свалить? — бросает она с вызовом.
— Как хочешь.
Ульяна громко стучит в перегородку. Игорь опускает её, убавляет музыку.
— Остановите! — требует она.
— Филипп Всеволодович? — водитель ловит мой взгляд в зеркале.
Я коротко качаю головой, и он не останавливается.
Ульяна всплёскивает руками.
Вновь забивается в свой угол.
Меня потрясывает.
Словно сейчас, если я ничего не сделаю, потеряю её навсегда.
Наверное, и должен потерять. Не должно в её жизни быть такого, как я.
Сжимаю челюсти, заставляю себя больше не открывать рот.
Машина останавливается у ворот, Ульяна распахивает дверь и бежит в дом. Я остаюсь сидеть.
— Филипп Всеволодович? — вновь смотрит на меня Игорь.
— Давай… прокатимся, — лениво взмахиваю рукой. — Просто едь вперёд.
Машина трогается. Поднимаю перегородку, зажмуриваюсь.
Отец сделал всё, чтобы такой, как я, не оставил после себя потомства. Но я не мог сказать это девушке, которую… люблю.
Если я правильно понял это чувство.
  
Глава 33
 
Срыв
 
Уля
— Ульяна, что случилось?
Всеволод, к моему стыду, ловит меня в гостиной.
А я так мечтала не встретить ни его, ни Нинель.
— Ничего…
— Как это ничего? — хватает меня за локоть, тянет к дивану. — А ну-ка сядь.
— Правда, всё в порядке… Я попала под дождь и…
— Где твоя обувь?
Всеволод смотрит на меня так, как смотрел бы отец на свою дочь, которая загуляла допоздна. Строго смотрит. И под этим взглядом я почему-то не могу уйти.
— Там, на вечеринке, я разулась возле бассейна… И кто-то украл мою обувь, — сбивчиво сочиняю я.
Зубы стучат не от холода, но мужчина думает иначе.
— Сделаю тебе чай, — говорит он.
— Не надо…
Но он уже усадил меня на диван, а сам уходит на кухню.
Через минуту Всеволод возвращается с кружкой, от которой поднимается пар.
— Пей. Ты вся дрожишь.
Обхватываю кружку, грею ладони. Тепло расползается по пальцам, и я цепляюсь за это ощущение, потому что всё остальное внутри — ледяной ком.
Всеволод садится рядом.
— Спасибо. Я допью и уйду к себе.
— Подожди. Раз уж ты здесь — поговорим. Насчёт общежития.
Мысли мои путаются. Не сразу понимаю, о чём он.
— Я звонил сегодня, — продолжает Всеволод. — Свободных мест нет. Академия переполнена, очередь длинная, и никто не гарантирует, что до конца года что-то освободится.
Внутри всё обрывается.
Мест нет.
— Но я обещал помочь — и помогу. Есть другой вариант. Квартира, рядом с академией. Я могу это устроить.
— Нет. Я не могу принять…
— Можешь. И примешь, — он улыбается. — Но об этом позже. Сейчас мне важнее другое.
Я чувствую, как он разглядывает порванную бретельку платья, спутанные волосы и мои босые ноги.
— Ты уехала два часа назад красивая и весёлая. А вернулась босая и в слезах. Расскажи взрослому человеку, что произошло.
— Ничего. Просто вечеринка.
— Если кто-то причинил тебе вред, я хочу знать, — давит он. — Не как хозяин этого дома. Как человек, которому не всё равно.
Горло перехватывает. Мне сейчас так отчаянно нужно, чтобы кому-то было не всё равно.
— Никто мне ничего не причинил, — шепчу, и это почти правда.
— Хорошо. Верю.
Его ладонь ложится мне на спину, между лопатками, и начинает медленно гладить кругами. Как ребёнка. Мне бы напрячься, отодвинуться. Но я слишком разбита для бдительности.
— Тебе здесь не нравится, я понимаю, — говорит он негромко. — Чужой дом, чужие правила. Но пока ты здесь — ты под моей защитой.
Его рука перемещается на плечо. Пальцы бережно поправляют порванную бретельку и задерживаются на голой коже.
— Мне пора наверх, — пытаюсь встать.
— Допей чай, — его рука мягко, но уверенно возвращает меня на место. — Ты всё ещё бледная.
Послушно делаю глоток. И не замечаю, как его ладонь перемещается на моё колено.
— Я что-нибудь придумаю с жильём. Дай мне пару дней. Ты заслуживаешь место, где тебе будет спокойно.
— Спасибо…
Большой палец начинает чертить круг по коленной чашечке. Потом скользит чуть выше. На бедро. Под задравшийся подол.
Каждый нерв в моём теле натягивается.
— Не надо, — перехватываю его запястье.
— Ты вся в мурашках, — он улыбается ласково. — Замёрзла?
— Я сказала — не надо.
— Ульяна, — наклоняется ближе. — Ты заслуживаешь, чтобы с тобой обращались бережно. Я умею бережно…
  
Мы оба вздрагиваем от грохота.
С каминной полки летит ваза и разбивается о мрамор. Осколки веером по полу, один долетает до моей босой ступни.