Твое любимое чудовище (СИ)
Филипп стоит в центре гостиной. Без футболки, с безумными глазами. Грудь ходит ходуном, вены на предплечьях вздулись так, что видно каждую.
Его взгляд впивается в руку отца на моём бедре.
— Убери. Руку.
Всеволод убирает ладонь. Откидывается на спинку дивана. И улыбается.
Улыбается.
У меня от этой улыбки внутри всё переворачивается.
— Филипп. Мы просто разговаривали. Ульяна расстроена, я просто…
— Я видел, как ты разговаривал.
— Ты видел то, что хотел увидеть. Как всегда.
Филипп пересекает гостиную в три шага. Хватает отца за ворот рубашки, рывком поднимает, встряхивает.
— Фил, не надо! — вскакиваю с дивана.
Он не слышит. Тот Филипп, который шептал мне в машине «малыш, я понял», который гладил моё лицо губами — исчез. Остался другой. Тот, о котором ходят слухи в академии. Псих, чудовище с диагнозами.
Он мощно бьёт отца в лицо.
Кровь из разбитой губы брызжет на белую рубашку.
Всеволод не падает. Вытирает рот и произносит спокойно:
— Животное. Ни капли контроля.
Филипп бьёт снова. В скулу, в грудь, в плечо. Всеволод отступает, пошатывается, но не поднимает рук. Принимает удары с терпеливой гримасой человека, который знал, что так и будет. И мне вдруг становится страшно. Не за Всеволода — за Филиппа. Потому что его отец подставляется намеренно. Словно провоцирует.
— Хватит! — бросаюсь между ними, упираюсь ладонями в грудь Филиппа. — Остановись! Посмотри на меня!
Его глаза — два чёрных колодца. Зрачки затопили радужку, ничего живого. Он смотрит сквозь меня. Только на отца. Только на него.
Отодвигает меня в сторону. Не грубо — просто убирает с дороги.
Хватает отца за горло и вжимает в стену. Всеволод хрипит, лицо наливается багровым. Он уже не улыбается.
— НИНЕЛЬ! — ору я в темноту дома.
Колочу Филиппа по спине, по плечам, тяну его руку от горла Всеволода. Бесполезно. С тем же успехом можно сдвинуть бетонную плиту.
Нинель влетает в гостиную в халате, с всклокоченными волосами. Бросает лишь один взгляд на происходящее, разворачивается и исчезает в дверях кухни. Возвращается почти мгновенно со шприцом в руке.
Господи, что это?
Она держала его наготове? Мне дурно от осознания.
— Филипп! — командует Нинель. — Отпусти его! Сейчас же.
Филипп не реагирует, и Нинель подбирается к нему.
Я хочу вмешаться… И не могу.
Если Филиппа не остановить, он убьёт отца.
Нинель подходит сбоку. Стягивает колпачок зубами, выплёвывает на пол. Левой рукой берёт Филиппа за плечо — коротко, цепко, обозначая присутствие. И втыкает иглу.
Поршень идёт вниз.
Три удара моего сердца — и пальцы Филиппа разжимаются. Всеволод сползает по стене, хватая ртом воздух — судорожно, жадно, со свистом.
Филипп отшатывается. Его качает из стороны в сторону. Взгляд ползёт по пространству.
— Уля… — шепчет он.
Я бросаюсь к нему.
Его колени подламываются. Он опускается на пол, упирается ладонью в мрамор и проезжает рукой по осколкам вазы. Стекло впивается в кожу, кровь расползается по полу.
— Уля… — повторяет он тихо, слабея на глазах.
Я его держу и не могу удержать.
И слова не могу сказать — в моём горле застрял ком.
Глаза его закрываются. Тело обмякает и заваливается вперёд. Подхватываю его голову, не даю удариться о пол. Прижимаю к себе. Дыхание Филиппа замедляется.
Глажу его мокрые волосы. Слёзы текут по моим щекам, капают ему на лоб, смешиваются с кровью на полу.
Слышу хриплый, но твёрдый голос Всеволода:
— Нинель, позвони Леониду. Пусть завтра забирает его.
Глава 34
Мое любимое чудовище
Фил
Сижу на подоконнике, высунув ноги в окно. Сигарета тлеет между пальцами. Руки подрагивают.
Дождь хлещет в лицо, ледяные капли ползут по груди.
Накидываю капюшон толстовки на голову, но она остаётся расстёгнутая. Пальцы не слушаются, не смогу застегнуть молнию…
С трудом доношу сигарету до губ, затягиваюсь. Сигарета мокнет от дождя, выбрасываю её.
Разглядываю вспоротую ладонь, потом костяшки пальцев. Кровь на них запеклась в толстую корку.
Его кровь. Или моя.
Последнее, что помню, — это ублюдка отца, которого мечтал задушить, прикончить, разорвать на куски.
И я помню её лицо. Огромные глаза, наполненные страхом, отчаянием даже.
Но я не помню, как сюда попал.
Должен был проснуться на полу гостиной, а проснулся в своей постели. Ульяна спала рядом. Она и сейчас там, прямо за моей спиной, на моих чёрных простынях.
Я не стал её будить.
Её вообще не должно здесь быть.
Меня скоро заберут… А ей надо бежать.
— Фил… — её слабый шёпот за спиной.
Или мне просто кажется.
Шум дождя путает мысли.
— Филипп…
Прикосновение к плечам. Нежное, невесомое.
— Ты весь промок… Пожалуйста, давай закроем окно.
Сижу, не двигаюсь, смотрю в одну точку перед собой.
Тело ватное, чужое. Но это мелочи вообще-то. Просто эффект после укола, который скоро пройдёт.
А вот разум — хуже. Как будто кто-то выгреб из черепной коробки всё содержимое и набил её мокрой ватой. Эмоции, мысли, страхи — всё это где-то есть, я знаю, что оно существует. Но не могу дотянуться. Не чувствую ничего, кроме тупой гулкой пустоты.
— Филипп, пожалуйста.
Она обнимает меня сзади. И теперь я остро ощущаю не свою дрожь, а её.
Хотя бы что-то ощущаю.
Позволяю Уле стащить себя с подоконника, и мы оба валимся на пол. Она забирается на меня, обхватывает ладонями моё лицо. Заглядывает в глаза. Ищет меня там, внутри, за ватной пустотой.
И я откликаюсь.
Не сразу. Не целиком. Но что-то в самой глубине вздрагивает и тянется к ней.
— Ты ледяной, — шепчет Уля. Её пальцы забираются под мокрый капюшон, зарываются в волосы. — Пойдём в кровать. Встать можешь?
Могу. Наверное. Не уверен.
Она помогает мне подняться. Доводит до кровати, усаживает на край. Стягивает с меня толстовку — осторожно, рукав за рукавом, как с больного. Я и есть больной.
Мокрая ткань шлёпается на пол. Уля опускается на колени, стаскивает носки. Потом берётся за джинсы. Пальцы у неё тёплые, и там, где они касаются кожи на животе, пустота ненадолго отступает.
Джинсы ползут вниз. Я остаюсь в одних боксёрах, мокрый, в мурашках, и мне должно быть холодно, но я не чувствую температуру. Только её руки. Только их.
Уля откидывает одеяло, укладывает меня, забирается следом. Прижимается всем телом — грудью к моей спине, лбом к моему затылку. Настоящая, тёплая, живая. Натягивает одеяло на нас обоих и обнимает, просунув руку мне под мышку, положив ладонь на грудь. Туда, где сердце.
Лежим.
Дождь за незакрытым окном шумит, ветер треплет штору.
Её дыхание щекочет шею. Пальцы медленно гладят грудь — вверх, вниз, по рёбрам, по ключице. Не гладят даже — просто трогают. Будто Уля убеждается, что я здесь. Что я настоящий. Что я живой.
Перехватываю её руку. Подношу к губам. Целую ладонь.
— Филипп, я так испугалась за тебя, — сдавленно шепчет она. — Такое не должно повторяться. Никогда. Это… безумие. Это всё просто ужасно.
Её потряхивает мелкой дрожью.
Разворачиваюсь к ней лицом.
— Шшш… Не надо.
Не хочу её слёз. Мне больно от них. Больно совершенно новой ни на что не похожей болью.
Касаюсь её щеки. Она поворачивает голову и целует мою ладонь.
Её губы находят мои. Я отвечаю на поцелуй. Медленно, потому что быстрее не могу. Каждое движение даётся с усилием, будто двигаюсь под водой.
Но мне нужно это. Нужно касаться её. Нужно чувствовать, что хоть что-то в этом мире — моё. По-настоящему моё.
Стягиваю с неё мятое платье через голову. Она помогает, приподнимается, и на секунду я чувствую, как её сердце колотится под моей ладонью — часто и испуганно.
— Больно? — спрашивает она, касаясь раны на моей руке.
— Нет… Больнее внутри.