Мои Друзья (ЛП)

Однажды один из подростков — мальчик по имени Йоар — склонился над альбомом художника и прошептал с таким видом, будто это магия: «Кто так умеет рисовать, что видно, что нарисовано? Ты что, инопланетянин?»
Это было самое близкое, чего Йоар когда-либо достигал в попытке сказать то, что хотел сказать на самом деле: «Я люблю тебя. Надеюсь, ты знаешь.» Поэтому художник ответил:
  
— Спасибо.
Это было самое близкое, чего художник когда-либо достигал в попытке сказать Йоару то, что хотел: «Я тоже тебя люблю. Не могу без тебя жить».
Это Йоар нашёл объявление о конкурсе, с которого всё началось. Его мать приносила домой газеты из учительской дома престарелых, где работала: в конце месяца иногда случалось, что отец Йоара должен был выбирать между алкоголем и туалетной бумагой, — так что газеты приходились кстати. В первый день летних каникул Йоар случайно прочёл объявление в газете до того, как воспользовался ею по назначению, — и это изменило всё. На следующее утро он стоял на пирсе и объяснял правила конкурса — что, к сожалению, давалось непросто: вокруг него были идиоты.
— Это конкурс для молодых художников, и любой может прислать картину, и лучшую картину вешают в музее! — объяснял он, наверное, в седьмой или восьмой раз. — Теперь понятно?
Конечно, его друзья всё давно поняли — просто иногда им нравилось прикидываться тупыми, потому что смотреть на злящегося Йоара было так смешно.
— Но… что нужно рисовать? — спросил один из них именно с этой целью.
— Что хочешь! Можешь нарисовать лодку! — простонал Йоар.
— Но… у нас нет лодки?
— Не рисовать НА лодке — нарисовать лодку на… холсте! Или как там это называется! — рявкнул Йоар.
Тогда друг сделал вид, что понял, — и тут же воскликнул:
— Но я не очень умею рисовать лодки, Йоар.
— ТЫ рисовать не будешь! — вздохнул Йоар — и тут наконец понял, что они ухмыляются, и пробормотал: — Идиоты. Все идиоты.
Первым перестал смеяться, конечно, художник: его радость никогда не длилась долго, кожа у него была слишком тонкой, чтобы не пропускать реальность. Он расчёсывал себя по всему телу — так всегда делал, когда нервничал, — и прошептал:
— Может, забудем? Я не умею рисовать так, как надо для таких конкурсов, они для богатых, у меня не получится…
Йоар перебил его нетерпеливо:
— Это ещё почему? Прекрати! Ты в миллион раз лучше всех этих богатых детишек, просто надо им показать! Рисуй что хочешь, рисуй море!
Йоар сказал это с лучшими намерениями — просто никто не учил его делать так, чтобы слова звучали по-другому. Он хотел доказать не миру, насколько хорош художник, — он хотел доказать это самому художнику. Йоар умел чинить моторы: в них всегда было видно, что сломалось. Но люди полны вещей, которых не видно. Мы ломаемся в невидимых местах. Поэтому Йоар не знал, как сказать, что любит художника, — и вместо этого рявкнул:
— Рисуй! Просто выиграй этот конкурс!
— Это не так работает, — прошептал художник: он не мог объяснить, почему задыхается. Не находил слов для того, как сильно ему было тоскливо тем летом.
Он расчёсывал себя и бросал взгляды по сторонам; третий мальчик это заметил и постарался отвлечь остальных.
— Рисовать море? Сложновато, — сказал он, и на этот раз трудно было понять, прикидывается он или правда не понимает.
— Как это СЛОЖНОВАТО? Оно же ОДНОГО цвета! — указал Йоар.
— Но оно такое… большое. Где взять столько бумаги? — прозвучало в ответ.
Долгая тишина — потом один начал хихикать, и все повалились от хохота. Даже художник — в конце концов. А когда он засмеялся, даже Йоар не мог злиться. Вот так всегда начиналось всё лучшее.
Остаток дня они кидались камнями, рассказывали тупые анекдоты и купались. Из всего, что художник писал потом всю жизнь, Йоар давался тяжелее всего: его невозможно было изобразить так, чтобы передать то, что художник к нему чувствовал. Когда солнце начало садиться, Йоар раздражённо сказал:
— Тебе надо уехать из этого города.
— Не говори так, — попросил художник, но Йоар разозлился:
— Но надо! Мы все пропащие, у нас будет дерьмовая жизнь — но не у тебя, слышишь? Потому что ты всемирно известный художник, просто мир об этом ещё не знает! Не забудь: когда все остальные узнают, кто ты такой — мы знали раньше всех!
Скромность не позволяет, но он был прав.
Потом они лежали на пирсе, пили дешёвую газировку и бесплатно смотрели на закат. Лето было ещё бесконечным, и всемирно не известный пока художник медленно водил пальцем по небу в последнем дневном свете — рисовал черепа в воздухе.
Потом спросил одного из четырнадцатилетних: «Ты думаешь, мы останемся лучшими друзьями, когда вырастем?»
Йоар спокойно ответил: «Когда мы вырастем, не думаю, что мы все будем живы».
Скромность не позволяет, но он был прав и в этом тоже.
  
ГЛАВА ПЯТАЯ
 
Голова Луизы бьётся об асфальт так сильно, что темнеет в глазах. На мгновение ей кажется, что она умирает; она теряет сознание на несколько секунд, и в одну из этих секунд ей кажется, что она слышит голос Рыбки с того света. Наверное, это должно было бы обрадовать — но лишь злит. Потому что именно Рыбка обещала: если им удастся пережить это чёртово детство, после всё будет хорошо. «Но ты должна была выжить — не я, — ты умела быть одна!» — кричит Луиза про себя. Потом открывает глаза в испуге и понимает, что, кажется, крикнула вслух.
Кто-то велит ей тише — или это ей мерещится? Она прижимает язык к зубам и понимает, что у неё во рту будто кошачья шерсть. Потом снова слышит «тс-с», и когда моргает, глядя в небо, то видит: по другую сторону мусорного бака стоит бездомный с пальцем у губ. С приказами молчать Луиза не в ладах, совсем не в ладах — но она молчит и задерживает дыхание, заслышав поблизости крик охранника: «Вы говорите по-английски? Вы не видели девушку?»
Луиза видит: бездомный быстро кивает и указывает в другую сторону. Охранник тяжело вздыхает и разворачивается. «Бежит» — пожалуй, громко сказано, но это чуть быстрее его ходьбы. Бездомный стоит неподвижно, пока сто сорок килограммов мышц и ноль детективных способностей наконец не скрываются из виду. Тогда мужчина наклоняется над Луизой, прячущейся за баком, и осторожно улыбается. На его лице — большой красный след в форме Луизы: видимо, они столкнулись головами. Луиза бежала пригнувшись — значит, мужчина совсем невысокий. Рядом с ним сидит рыжая кошка: одежда бездомного грязная, но кошка выглядит на удивление чистой и ухоженной для бездомной кошки. Мужчина выглядит испуганным. Кошка — просто очень раздражённой: такое ощущение, что Луиза пролила молоко на её коллекцию марок.
— Извините, — шепчет Луиза на английском, усвоенном из кинофильмов, и пытается встать — но качается и валится прямо на бездомного.
При касании оба дёргаются, будто от удара током. Мужчина падает на мусорный бак, Луиза спотыкается о кошку. Кошка явно не в восторге.
— Простите, простите, простите, — повторяет Луиза, плюхаясь на землю снова.
Мужчина с трудом поднимается на ноги — колени брюк ещё грязнее, чем были, — и улыбается: мол, всё хорошо. Кошка, судя по виду, категорически не согласна. Луиза краснеет от смущения, заметив позади мусорного бака сломанную коробку и грязное одеяло: она вломилась прямо в спальню мужчины и кошки.
Мужчина выглядит так, будто хочет помочь ей встать — но совсем не хочет протягивать руку. Луиза узнаёт этот язык тела.
— Вы не любите, когда вас трогают? — шепчет она.
Мужчина виновато качает головой.
— Я тоже, — говорит она.
Он осторожно улыбается. Она тоже. Следует недолгая тишина — а с тишиной у Луизы всегда плохо: мозг начинает убеждать её, что раз все молчат, значит, Луиза выглядит слишком странно, и нужно немедленно начать тарахтеть! Поэтому она поворачивается к кошке и говорит:
  
— Я люблю кошек! Вообще-то я люблю кошек больше, чем собак, потому что в кошку гораздо сложнее выстрелить!