Мои Друзья (ЛП)
Мозг спрашивает, зачем она это сказала, а Луиза отвечает, что это мозг ей велел! Мозг возражает: именно такие вещи и заставляют людей думать, что ты странная, Луиза! И Луиза краснеет настолько, что это невозможно скрыть. Вот это и правда бully, этот её мозг.
— Я имею в виду, — бормочет она извиняющимся тоном, — что в фильмах гангстеры всегда говорят, что подстрелят врагов «как собак». Они никогда не говорят «как кошек». Потому что кошки ни за что не будут стоять смирно…
Бездомный улыбается. Кошка — нет. Но, кажется, теперь она чуть меньше не любит Луизу. Мозг сразу велит говорить дальше — и она говорит:
— К тому же владельцам собак часто приходится засовывать руку им прямо в пасть, потому что собаки вечно глотают что-нибудь смертельное. Животное, которое так себя ведёт, — должно ли оно вообще выживать? Никто не суёт руку в пасть кошке…
Луиза наконец замолкает. Мозг в отчаянии. Кошка наклоняет голову и, судя по виду, думает о шерстяных комках. Мужчина не знает, что делать с руками; похоже, ему стыдно, что они так сильно дрожат, — он прячет их в карманы. К сожалению, тогда начинают дрожать карманы — и ему становится ещё стыднее.
К счастью, Луиза этого как будто не замечает: она только что увидела свой рюкзак. Молния, должно быть, сломалась при падении — и теперь вся её жизнь рассыпана по тротуару: паспорт, баллончики с краской, ручки, альбомы, пачка сигарет. Две отвёртки. И вся одежда, которую она смогла унести. Это накрывает её так внезапно и так безжалостно — что вот и всё, что она имеет: семнадцать лет на планете, и всё вмещается в один рюкзак, — что скелет у неё просто складывается. Она оседает на землю и начинает собирать вещи со слезами на глазах; мужчина помогает ей — тоже со слезами. Нужно особое сердце, чтобы так переживать о чужом имуществе.
— Спасибо, — шепчет Луиза, смущённо краснея, пока убирает баллончики обратно в рюкзак. — Я там ничего не украла, если что. Не поэтому охранник за мной гнался. Я не воровка.
Мужчина смотрит так, будто верит ей, — зато кошка явно питает определённые сомнения. Поэтому Луиза продолжает: «И картину я не портила! Наверное, та глупая старуха кричала именно это, но это неправда! Я бы никогда… никогда. Я была там только потому, что люблю эту картину. Просто хотела увидеть её живьём — один раз в жизни. Должна была прийти с лучшей подругой, но она умерла, и я…»
Она прикусывает губу, а мозг снова начинает её травить. Поэтому она смотрит в землю и бормочет несколько ругательств такой мощи, которых бездомный ещё не слышал. А для него это кое-что значит: он встречал пьяных моряков, жил на судах с пьяницами, однажды слышал беременную женщину, отчитывавшую инспектора по парковке. После всего этого он может заключить: эта молодая женщина обладает редким даром. Луиза ругается, ругается, ругается — потом вдруг начинает рыдать с такой силой, что всё тело трясётся, потому что у неё утром был совершенно идеальный план, и он точно не включал стояние в переулке за церковью с рыданиями настолько неудержимыми, что кошке достаются сопли на шерсть.
— Простите, простите, — всхлипывает она.
Кошка выглядит слегка брезгливо при мысли, что теперь придётся умываться языком. Мужчина неловко поднимается, ещё сильнее испачкав колени брюк, и протягивает её паспорт. Он открыт на странице с фотографией — мужчина видит её имя и дату рождения. Открывает рот, но звук, который выходит, такой тихий, что едва похож на слова — скорее на шелест ветра в листьях:
— Луиза. Красивое имя. С днём рождения.
Луиза берёт паспорт — осторожно, как будто у него есть пульс. Именно Рыбка настояла, чтобы она сделала паспорт, — хотя они обе знали, что никуда не поедут. Рыбка говорила: паспорт — доказательство того, что ты существуешь. Теперь, когда Рыбки нет, это кажется единственным доказательством, которое у Луизы осталось.
— Мой день рождения только завтра, — говорит она.
— Я могу завтра вас не встретить, — шепчет мужчина — с добрыми глазами и нежной улыбкой.
Она понимает: его голос такой тихий не потому, что он стесняется, — ему больно говорить. Он болен. Она не знает, что сказать, — а это для неё, конечно, никогда не лучшее начало. Но надо признать: никто никогда не желал ей с днём рождения, кроме Рыбки. Когда это вдруг делает чужой человек — непросто разобраться во всех чувствах сразу. Скажи что-нибудь умное! — кричит мозг. Но вместо этого Луиза умудряется сказать:
— Охранник сказал, что вызовет полицию! Вот почему я побежала, а не потому что сделала что-то плохое!
Мозг указывает, что бездомному, вероятно, всё равно. Но Луизе вдруг очень важно, что он думает, — как будто это было бы утешением, если хотя бы один человек и одна кошка в целом мире не считали её полным недоразумением. Поэтому всё вырывается из неё:
— Просто я… сбежала. Я бездомная — но не так, как вы, не в том смысле, чтобы вы жалели… Я бездомная намеренно. То есть я сбежала с места, где жила, — наверное, меня уже объявили в розыск. Но я должна была, потому что… это нехорошее место, чтобы спать одной. Понимаете? И я слышала, как взрослые говорили о смерти моей лучшей подруги Рыбки, и они сказали: «Туда ей и дорога». Они сказали, что она была сумасшедшей и опасной и что лучшее, что она могла сделать для мира, — это не быть в нём. И мне пришлось бежать, потому что иначе я бы убила этих идиотов. Потому что Рыбка не была сумасшедшей! Она лучше всех почти во всём, она была моим человеком. Она была МОИМ человеком, она была моим ЧЕЛОВЕКОМ. А теперь она умерла, и никому нет дела, никто её не помнит! Поэтому я убежала — потому что если полиция поймает меня, они вернут меня в приют: я несовершеннолетняя, числюсь пропавшей. Но завтра мне исполнится восемнадцать, и я больше не буду пропавшей. Я просто… пропаду.
Мозг снова и снова говорит ей, что она слишком много болтает, но сердце Луизы слишком устало, чтобы слушать что-либо, расположенное выше. Погода как зима и весна, которые делят температуру, как два надоедливых брата: то светит солнце, то ледяной ветер пробирается в переулок и под рубашку. Поэтому она кивает на одеяло и коробку:
— Я сплю в машинах. Чуть теплее. К тому же мне нравится звук, когда запираешь двери изнутри.
Она сразу же чувствует стыд: понимает, что бездомный не может вскрывать машины с дрожащими руками — и, кроме того, у него, может, не было подруги вроде Рыбки, которая бы его научила. Луизе жаль его. Она жалеет всех, у кого не было Рыбки.
Бездомный долго молчит — а потом из его горла снова выходит этот шелестящий звук, самый тихий голос, который она когда-либо слышала: «Мне жаль».
Поэтому она тихо отвечает: «Мне тоже жаль. За… всё, что с вами случилось».
У него влажные глаза, он шмыгает носом; кошка осторожно отодвигается, чтобы снова не испачкать шерсть. Луиза и её мозг не знают, что делать с тишиной, которая следует, — поэтому она делает глубокий вдох и что-то протягивает мужчине. Тот берёт, удивлённый: открытка.
— Картина, которая на ней изображена, — вот что я взломала церковь, чтобы увидеть.
По щекам текут слёзы, но выражение лица почти спокойное — насколько вообще можно быть спокойным, если только что рыдал на кошку.
— Я иногда думаю, — шепчет она, обращаясь к открытке, — что художник, написавший всё это, должен был страдать страшно — и одновременно быть счастливейшим человеком на земле. Будто он чувствовал разом абсолютно всё — и это было почти невыносимо, — иначе никто не мог бы так рисовать. Понимаете?
Мозг кричит, что она выглядит жутко странно — но поздно, поэтому она продолжает: «Вы видите детей на пирсе? Все думают, что это морской пейзаж, — но на самом деле это картина о них. И эти дети… они во всех работах художника. Он больше никогда их не рисовал, — но если знаешь, что они там есть… как-то чувствуешь их везде. Моя подруга Рыбка и я всегда говорили, что однажды поедем туда. Прыгнем с того пирса. Я должна была там научиться плавать!»
Последние слова едва слышны сквозь рыдания. Бездомный смотрит так, будто хочет обнять открытку — вместо того, кого ему трудно обнимать. Он осторожно протягивает её обратно, но Луиза качает головой.