Мои Друзья (ЛП)
— Оставьте себе, — говорит она.
Потому что она видела оригинал. Он у неё в голове и в сердце навсегда — никто не отнимет.
— Я всегда думаю, что те дети были бедными, как я. Но теперь картины художника стоят миллионы — он знаменит на весь мир, богат и больше ничего не боится, — бормочет Луиза, пытаясь скрыть зависть.
Мужчина тоже выглядит очень завидующим — держит открытку. Луиза достаёт пачку сигарет: курила в основном Рыбка, но она всё равно берёт одну. Предлагает мужчине — тот берёт, очень осторожно. Луиза думает про себя: это добро с его стороны — рисковать раком лёгких из чистой вежливости.
— Вы курите? — спрашивает она.
Он дружески качает головой.
— Хорошо, — говорит Луиза, — потому что у меня нет зажигалки.
С тех пор как умерла Рыбка, ей просто нравится держать сигарету, иногда чувствовать её у губ. Она собирается объяснить это мужчине, но замечает, что его руки дрожат так сильно, что он едва удерживает сигарету. Поэтому спрашивает — с голосом, полным одновременно сочувствия и любопытства:
— Вы алкоголик? Поэтому дрожите?
Мужчина долго молчит — она уже собирается извиниться. Но потом его голова медленно качается из стороны в сторону:
— Нет, нет, я не пью. Я… почти всегда проливаю.
Луиза так долго понимает, что это шутка, — что смех вырывается вдвое сильнее. Она не смеялась так с тех пор, как Рыбка была жива. Мужчина выглядит таким счастливым от того, что стал причиной этого прекрасного звука, что следующая шутка приходит почти сама:
— Это… это не смешно. Я потерял из-за этого работу.
— Кем вы работали? — удивлённо спрашивает Луиза.
— Вором бубнов, — улыбается он.
О, как она хохочет. О, о, о. Лучший звук на свете. Она машет рукой и восклицает:
— Поэтому вы и не курите? Потому что всё время тушите сигарету случайно? Вы правда бездомный или просто вечно теряете ключи?
О, о, о, как он смеётся. Луиза хочет сказать ещё что-нибудь такое же смешное, но мозг бесполезен — поэтому она говорит:
— Вы больны?
Он кивает — без печали.
— Да.
— Вы… умираете? — спрашивает она: он и правда выглядит так, словно его может разнести ветром.
Он снова кивает — и выглядит грустно только потому, что она выглядит грустно. Голосом, полным утешения, мужчина говорит — вдруг, ни с того ни с сего:
— Жизнь длинная, Луиза. Все будут говорить вам, что она короткая, — но они лгут. Это долгая, долгая жизнь.
Она едва держится на ногах, услышав это. Это и правда довольно много, чтобы принять от чужого человека за один раз — особенно если ты очень долго вообще ни с кем не разговаривал. Она надевает рюкзак — просто чтобы держаться за лямки и знать, что делать с руками, — смотрит в землю и тихо говорит:
— Моей подруге Рыбке не удавалось справляться с жизнью. Ей было слишком больно. Но я, кажется, хотела бы попробовать. Быть живой.
Бездомный гордо кивает. Луиза, может, воображает это, — первый раз бы такое было, — но ей кажется, что кошка тоже выглядит чуть-чуть гордой.
Она не прощается: она не умеет прощаться. Просто поднимает руку, и однорукий человек на дереве у неё на предплечье выглядит так, будто машет. Но как только она поворачивается, бездомный тихо предлагает:
— Хотите… хотите что-нибудь нарисовать?
Она оглядывается удивлённо: мужчина делает мягкий, но грандиозный жест в сторону задней стены церкви — как будто это его гостиная. Луиза не знает, что делать: никто, кроме Рыбки, никогда не просил её рисовать. Как откажешься?
Поэтому Луиза останавливается и рисует. Сбрасывает рюкзак и использует почти все баллончики. Рисует маленькие сердца и рыбок, которым не больно. Рисует тараканов — как назвала её та глупая старуха в церкви, — но рисует их красивыми. Такими красивыми, что их красота — акт мести. Потом рисует медуз в форме охранников, и бездомный улыбается так широко, что почти падает.
Он осторожно тянется к баллончику в её руке — и Луиза смотрит с таким удивлением, когда он мягко забирает его, не касаясь её кожи. Потом рисует дрожащими пальцами — и то, что Луиза всё ещё стоит на ногах, когда он заканчивает, — это, в общем-то, само по себе удивительно. Потому что к тому моменту сердце уже покинуло её тело.
Он рисует черепа.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Двадцать пять лет назад, тем летом, когда ему должно было исполниться пятнадцать, художник рисовал черепа везде. Сначала пальцем в воздухе, потом карандашом в альбоме, и наконец — рядом со своим именем, когда подписал картину, которой суждено было стать всемирно известной. Только его друзья когда-нибудь поймут, каким чудом было не то, что картина прославилась, — а то, что она вообще была дописана. Что из мальчика, который так мало думал о себе, вышло что-то настолько великое.
Разумеется, вся идея была никуда не годна — так считал сам мальчик. Он не умел рисовать, он знал это. Единственное, что ему давалось, — это бег. Он рос в районе, где дети крутили головами, как совы, чтобы избегать угроз. Он ходил в школу, где драки вспыхивали в мгновение ока, где каждая перемена была про то, чтобы спрятаться, и где всё, что могло служить оружием, было привинчено к полу в коридорах и классах. Стресс был нормальным состоянием его тела — а это делает тебя хорошим бегуном, потому что тренируешься каждый день.
Но искусство? Что он, чёрт возьми, знал об искусстве?
Когда он бежал, рядом всегда был Йоар — но всегда смотрящий через плечо: Йоар хотел убедиться, что если кто-то догонит, удар достанется ему. В отличие от художника, Йоар умел драться — это случается, если тебя часто бьют, — а его отец бил его так часто, что было чудом: у Йоара вообще оставался скелет. Когда его дразнили в школе за маленький рост, художник всегда думал: знали бы они, как давил на него этот злой человек, — они бы сочли чудом, что Йоар вырос вообще.
Художник? Он умел видеть красоту во всём — это случается, если не умеешь видеть её в себе. Он не вписывался в школу, не вписывался в этот город, не вписывался в собственное тело. Ту весну, в четырнадцать, он проплакал так много, что чувствовал себя пустым. Все думали, что он просто неуверен в себе — потому что молчит. Но дело было не в этом. Дело было в том, в чём он был абсолютно уверен: что он ничего не стоит. Что его друзья ошибаются насчёт него. Что он разочарует всех.
А его друзья? Они хотели только одного — заставить его смеяться. Иногда у них получалось с дурацкими шутками, иногда почти умными, но чаще всего — просто когда они бежали рядом с ним через весь город, до самого пирса, пока не выдыхались настолько, что переставали думать связно. Потом они устраивали соревнование — кто первым прыгнет в море. Художник на бегу срывал одежду и уже готов был прыгнуть, когда сзади вдруг раздалось: «ОСТОРОЖНО!»
Он остановился на полушаге и обернулся.
— Осторожнее прыгайте, чтобы в море попасть, олухи! — крикнул Йоар, пролетая мимо друзей и прыгая первым.
Надо признать: ему нужна была фора. Не из злого умысла — просто Йоар был самым низким в компании и точно не самым быстрым. Кто-то однажды сказал, что он «ростом с два яблока» — и уж точно не большие. Тем не менее он был самым смелым и сильным из всех: пусть маленькие руки, зато всегда самые большие кулаки. Когда Йоар выходил из комнаты, казалось, будто вышли двадцать человек. Стоило отвернуться — и он уже куда-то умчался: бросился в драку с кем-то вдвое больше себя или прыгнул со скалы, с которой никто другой не решался, с победным криком.
Художник тогда не знал, но именно так он в конце концов и напишет Йоара на картине: контур размытый — как будто ты всё время на грани его потерять. Со временем художник найдёт способ писать смех, делать всё красивым — потому что именно так он хотел помнить те дни в четырнадцать. Потому что красота тоже была.
Во взрослом возрасте художник поймёт, что то лето было насквозь пронизано насилием. Полно похоронами. Когда наступит август, друзья будут уже другими людьми. К тому времени Йоар увидит, как мать получает последние побои от отца, — и решит убить его. Лето началось и закончилось смертью.