Античный чароплет. Том 2 (СИ)

Потом шаман умер, а Шак’чи смог освободиться, он вспомнил всё, что с ним случилось, он хотел отомстить, но другой шаман, занявший место учителя, победил и изгнал его. Он бы снова поработил бы или уничтожил, но Шак’чи смог сбежать, а потому его просто изгнали. Долго скиталась огненная обезьяна, ища себе энергию и место обитания, пока не встретила могучего Ханумана со свитой, которых он называл ванарами. Увидев такого необычного духа, Хануман захотел, чтобы Шак’чи стал ванаром, вошёл в свиту могучего покровителя. Будучи в свите Ханумана, Шак’чи неоднократно сражался с другими духами, приходил вместе с Хануманом в храмы и просто места, где люди им поклонялись. Любая жертва или молитва приносила Хануману странную силу, которой он делился со своими ванарами. Совсем каплей, но это позволяло Шак’чи не терять силы и не искать источники и места, где бы их восполнить. Он быстро становился сильнее и в совершенстве овладел посохом, который один человеческий шаман вырезал для Шак’чи из священного дерева Эндру. Таких деревьев там, правда, было ещё много, целая роща, но это не важно. Посох давно стал частью Шак’чи. Его материальная часть истлела и сгорела, но сама его суть до сих пор за спиной духа, который может использовать своё верное оружие даже после того, как его тлен и пепел давно уже оказался развеян по всей земле.
  
Позже Шак’чи ушёл от Ханумана, снедаемый жаждой мести тем, кто когда-то его создал. Он нашёл место своего рождения, но не нашёл потомков тех людей, кому желал отомстить. Вместо них там жили другие люди. Шак’чи узнал, что прошла большая война и племя, которое он не любил и которому хотел отомстить, было истреблено. Шак’чи снова скитался, покуда не встретил странного человека. Не шаман и не жрец, но очень похож. Он долго говорил с Шак’чи, сумев убедить огненную обезьяну присоединиться к духам Храма. Ему поставили статую в одном из залов, и тонюсенькой ниточкой небольшими капельками вновь пошла к Шак’чи та самая странная энергия, которой с ним делился Хануман, чья статуя, кстати, тоже была в Храме.
Эта странная сила, да ещё жизненная сила — вот то, что было так нужно Шак’чи. И первое у него было, а второе ему предложили. Сильные людские тела, которые тренировались с самого детства. Странные не-шаманы помогали Шак’чи вселиться в них. Да, приходилось брать жизненную силу постепенно, а не всю сразу. А ещё нельзя было брать тело под контроль: вместо этого Шак’чи давал воину свои навыки и силу, а сам лишь наблюдал его глазами и слушал его ушами, но огненной обезьяне было всё равно. Он мог сражаться, был снова живым (пусть и относительно). Он пил столь нужную ему прану и не терял свою энергию в борьбе за собственное существование. Иногда, когда его тела умирали, другие не-шаманы Храма заключали его в посохи, используя его огонь и его силу. Праны они давали меньше, по капле, но в посохах, почти как в бубнах шаманов, Шак’чи совершенно не тратил своих сил и легко вырабатывал так нужную не-шаманам огненную ману. Прана для него была словно еда. А мана, которую он отдавал, словно тепло. Тепла у него было много, а вот еда ему была нужна. Но много ли еды надо спящему и не шевелящемуся в посохе Шак’чи? Совсем крохи. А когда его выпускали сражаться… О, как щедро они платили праной за то, что он побеждал не самых сильных противников!
В общем, Шак’чи, что называется, хорошо устроился. Сейчас же он снова занял человеческое тело. Отличие было только в том, что теперь он контролировал происходящее. Где-то там, в глубине настоящий хозяин пытался отобрать себя у огненной обезьяны, но куда ему с трёхсотлетним духом тягаться?.. Шак’чи легко обжигал своей яростью разум раба и загонял его всё глубже и глубже, сводя потихоньку с ума. Вскоре раб прекратил бороться, а Шак’чи довольно оскалился. Это тело можно было не жалеть: он упивался разогнанной специально для него праной и легко вбрасывал свой огонь в кровь, мышцы, в сердце… От его движений иногда рвались связки, но боль чувствовал только хозяин тела. Шак’чи же таким простым образом с помощью мощной регенерации приводил свой временный сосуд к кондициям, подходящим для предстоящего боя. Его пальцы в нетерпении сжимали и разжимали воздух.
Внезапно, хотя и ожидаемо, послышался утробный рык, а тигр, которого пригрела Аблаша или Ахша… Шак’чи не запомнил её имя. Неважно. Тигр, сверкая светящимися когтями, прыгнул в темноту, вцепившись в большую тварь с красными глазами. Они невероятно быстро и жестоко стали рвать друг друга на куски. Не прошло и десятка секунд, как тигр оказался убит, а в сильно подранного и поцарапанного чёрного зверя врезались красные капельки, очень удачно попавшие в глубокие царапины, в глубине которых виднелась красная же плоть. Воющая и скулящая, рычащая тварь попыталась уйти в тень, вынужденная терять остатки своей плоти, тёмно-красными хлопьями сползающие с неё и сливающимися с тенями, колышущимися в неровном свете огромных костров, которые только-только подходили к пику своего горения, когда огонь уже охватил всё, что может гореть, но ещё не выдал максимум жара.
Шак’чи врагу сбежать не дал. Пальцы схватили раскалённый докрасна посох, появившийся в руках. Запах жарящегося человеческого мяса волновал огненного духа слабо. Раскалив один из концов посоха так, что тот стал аж белым, Шак’чи вогнал его в шею, где успели поработать клыки тигра и красные капли. Чёрная поверхность плоти сползла, а вошедший в глубину конец посоха словно бы испарял существо, порождённое планом теней. Шак’чи весело зарычал, скаля человеческое лицо в нечеловеческой гримасе. Где-то внутри заходился в агонии раб, испытывающий страшные муки от жгучего посоха, огня, бегущего по венам, и разорванных чудовищными перегрузками при прыжке сухожилий на ногах. Впрочем, они срослись за несколько секунд, чтобы быть снова разорванными уже от удара: Шак’чи, не могущий стоять, опершись на посох в истинно обезьяней манере, ловко извернулся в воздухе и врезал ногами по морде другой твари, которая хотела напасть на него со спины. Ноги вспыхнули по контуру красным, обратившись в раскалённую псевдоплоть, только по форме повторяющую человеческое тело. Плоть же реальная сгорела. Праны у человека осталось не так уж и много: чего тратить её на какие-то ноги?
Сразу две гончие прыгнули на него с двух сторон. Что же, Шак’чи сдерживался, чтобы не угробить тело, но теперь ему всё равно конец, так зачем ограничивать себя?..
*** Конец ПОВ одержимого
Твари полезли со всех сторон. Если бы я не был занят уворотами и нанесением ударов, то ужаснулся бы. Я ожидал пять-десять противников, максимум — пятнадцать. Но Йен с Альфирой расстарались: гончих было никак не меньше тридцати. Тридцать чудовищ с красными глазами, которые хотят порвать конкретно меня. У меня волосы на голове дыбом стояли, благо бой не давал сосредоточиться на этой информации. Я только и делал, что телепортировался да кидался всякими заклятиями.
Проблем доставлял ещё и тот факт, что гончие лезли отовсюду. Они могли выпрыгнуть из собственной тени (тех было много из-за обилия костров), могли броситься с любого направления. Ну, кроме стороны воды. Единственное ограничение — не способны выпрыгнуть прямо из-под ног. Аура достаточно сильных магов вызывает некоторые проблемы, отчего тень мага, которой пользуется гончая, чтобы атаковать, должна находиться достаточно далеко от хозяина. Но это не слишком обнадёживает. Мы специально приняли бой на не слишком большом островке: духи реки, с которыми договорился Абтармахан и сатьяны, в виде волн набрасывались на наших врагов, делая воду вязкой и замедляя их. Особенно такие нравились двурогому. Удивительным образом, демон не мог убивать их эффективно. Его лезвия вязли в плоти гончих, которые на его удары только скалились и рычали, норовя укусить. Дважды гвардейца Лэнга уже кусали и даже сумели оторвать палец, который, правда, быстро вырос. С тех пор он стал осторожнее.