Неразрывная цепь

— Да ладно, не переживай, — сказал Шепард. — Мы просто глянем с края.
Через мгновение оба уже неслись по тросу вниз. Маленькими они стали очень быстро. Инспектор пришёл в ярость, кричал вслед, что они не имеют права. Я воспользовался моментом и пристегнул собственную обвязку.
— Я им передам, — успел крикнуть я, прежде чем тоже понёсся по тросу вслед за этими проказниками.
  
Трос скольжения быстро превратился в популярный аттракцион для любителей острых ощущений, особенно в ночную смену. Лишь однажды, когда техник прокатился ночью, мы осознали реальную опасность: он буквально в нескольких сантиметрах разминулся с вилочным погрузчиком, стоявшим под тросом. После этого я развесил по всей белой комнате объявления: любое несанкционированное использование системы троса — немедленное увольнение.
Хотя трос был нашим единственным средством аварийного спасения из белой комнаты, ВВС официального одобрения так и не дали. За два дня до запуска «Джемини-Титан-2» — беспилотного испытательного пуска — мы пришли на работу и обнаружили на тросе у платформы красный ярлык. Запрет был очевиден, и я немедленно отправился к Джону Ярдли с этой проблемой. Он быстро проконсультировался с НАСА и мистером Маком. Было решено: я иду к полковнику Джиму Альберту, начальнику комплекса, и спрашиваю, какие иные средства эвакуации ВВС предусмотрели для нашего персонала. Если никаких — сообщаю, что наши люди пуск не поддержат. К середине дня красный ярлык исчез.
Убедившись, что трос можно использовать, я решил: для аварийной ситуации в белой комнате мы сделали всё возможное. Но вскоре возникла ещё одна проблема. Мне позвонил Джон Ярдли. Один из вице-президентов компании, Уолтер Бёрк, хотел со мной поговорить. Я не мог представить, в чём дело, но почувствовал — что-то не так. Я бросил работу и прямиком направился в кабинет Ярдли, где ждали оба.
— В Сент-Луисе ходит беспокоящий слух, — начал мистер Бёрк. — Я слышал, что у вас там, э-э... припрятана... свинцовая труба... в белой комнате.
Я знал, о каком слухе речь. Просочилось, что я спрятал кусок трубы, которым можно обездвижить любого, кто перегородит выход к тросу в случае аварии. Запаниковавший человек может отрезать путь к спасению многим. Я видел такое во время бомбардировок в Германии в годы Второй мировой войны. Этой проблеме я посвятил многие часы раздумий.
— Это правда, — пришлось признать мне. — С удовольствием покажу, где лежит, если хотите взглянуть.
Лицо вице-президента побледнело, но он не произнёс ни слова. Ярдли и Бёрк молча переваривали услышанное. Похоже, до сих пор они не задумывались о реалиях нашей работы. В аварийной ситуации надо действовать. Времени на переговоры и дискуссии может не быть вовсе.
После недолгого обсуждения мистер Бёрк изложил свою позицию. Руководство «Макдоннелл» не может одобрить применение трубы. Они требуют от меня избавиться от неё и считают тему закрытой навсегда. Труба осталась лежать там, где я её положил.
В конце 1963 года НАСА отобрало ещё четырнадцать астронавтов. Отряд вырос до тридцати человек, и каждый думал главным образом о том, когда дождётся своего полёта. Джон Гленн был любимцем публики и администрации Кеннеди — Джонсона. Когда стало известно, что рисковать Гленном в ещё одном полёте не станут, он начал подумывать о политической карьере. К началу 1964 года он вышел из НАСА.
Дик Слейтон и Крис Крафт сложились в тандем, определявший составы экипажей для предстоящих миссий. Все понимали: чем быстрее заслужишь расположение этих двоих, тем быстрее продвинешься в списке. Первый пилотируемый полёт «Джемини» был запланирован на конец 1964 года, его командиром назначили Алана Шепарда. Вторым пилотом — слово, которого ни один астронавт не хотел слышать в свой адрес, — стал Том Стаффорд. В качестве дублёров были выбраны Гас Гриссом и Джон Янг.
Вскоре после начала тренировок Шепард начал страдать от головокружений и тошноты. Врачи поставили диагноз: болезнь внутреннего уха — синдром Меньера. Надежды на быстрое выздоровление таяли, и Шепард оказался в списке отстранённых от полётов — рядом со Слейтоном. Дик к тому времени занял новую должность — заместителя директора по операциям лётных экипажей. Желая не дать удручённому Шепарду выпасть из обоймы, он уговорил его взять вакантный пост главного астронавта. Вдвоём они правили железной рукой.
Слейтон и Шепард сосредоточили в отделе астронавтов огромную власть. Любой, кто рассчитывал на полёт, быстро усваивал: надо произвести впечатление именно на этих двоих. И двадцать семь астронавтов приступили к своим обязанностям, стремясь превзойти друг друга.
Из «Меркурия-7» в лётном статусе осталось четверо. Скотта Карпентера переключили на наблюдение за разработкой лунного модуля, и полёта на «Джемини» ему ждать не приходилось. Оставшиеся трое имели несомненный приоритет. Каждый уже слетал в космос, и их имена автоматически стояли в начале списка. Но требования к результатам были не менее жёсткими, чем для новобранцев.
Каждый астронавт отвечал за свою область специализации. В ней он был обязан стать экспертом, и место в списке отражало успехи в этом направлении. Одни занимались системами навигации, двигательными установками или системами жизнеобеспечения. Другие сосредоточились на катапультных креслах, скафандрах, вопросах ВКД или научных экспериментах. Направлений специализации было великое множество, и одному человеку не под силу освоить всё с достаточной глубиной. Каждый должен был в совершенстве изучить свой предмет, а затем передать коллегам главное из своей области. Учитывая число астронавтов в программе и количество запланированных полётов «Джемини», нетрудно было подсчитать: кто-то вообще не полетит. Конкуренция была жёсткой. Мало просто преуспевать. Нужно было ещё доказать незаменимость своей специализации для одного из предстоящих полётов.
Соперничество распространялось и на бесконечную череду тренажёрных учений. Операторы постоянно подкидывали какой-нибудь сбой или неожиданное условие. Ключ к успеху — готовность ко всему. Астронавты работали с огромным напряжением, отрабатывая знания до рефлекса. Каждый стремился превзойти других. Странная смесь товарищества и соперничества. Для одних это был спорт. Для других — дело жизни и смерти.
Мне Гас Гриссом казался самым знающим из всех. Он изучал корабль так глубоко, что постоянно удивлял инженеров: диагностировал неисправности раньше них. Очень, очень острый ум. Думаю, он проводил в Сент-Луисе, следя за строительством корабля, больше времени, чем любой другой астронавт. Компоновку кабины — расположение приборов и органов управления — можно во многом приписать именно ему.
Гас всегда понимал опасность космических полётов и считал знание главным залогом успеха миссии. Его экспертиза и преданность делу гарантировали ему высокое место в иерархии отряда. Конечно, не помешало и то, что он с Диком были очень близки. Мало кто решался вступить с Гриссомом в открытое противостояние.
Уолли превратился в настоящего педанта по части деталей. Он знал вещи и задавал вопросы, которых НАСА и подрядчики предпочли бы не слышать. Мне это нравилось. Он приходил на совещания и напрямую ставил людей перед проблемами. Все быстро поняли: если в шкафу есть скелет, лучше от него избавиться или иметь железное объяснение, прежде чем садиться за один стол с Уолли. Вместе с Питом Конрадом он умел разряжать напряжённые ситуации шуткой. С обоими было одно удовольствие работать.
Джон Янг тоже был острого ума. Он мог бросить реплику на совещании, которая пройдёт мимо тебя. А минуты через три вдруг дойдёт, что он имел в виду. Джон говорил с южным акцентом и был немногословен. Но слова всегда попадали точно в цель. И как Уолли — ему было всё равно, кто ты: инженер или вице-президент. Называл вещи своими именами. Я знал: не стоит преподносить ему что-либо как факт, если нельзя это доказать или подкрепить документально. С годами он стал незаменимым помощником в решении межведомственных конфликтов. Не всем он нравился, но честно признав это, любой вынужден был согласиться: его вклад был огромным.