Неразрывная цепь

Том Стаффорд был мне особенно близок. Он жил по двум простым правилам: не ври мне и не обещай того, что не собираешься выполнять. Если Стаффорд что-то говорил — это было верно, как золото. Не важно, с кем он разговаривал — с уборщиком или начальником. Если обещал — всегда держал слово.
Разумеется, тогда никто не мог знать, но Нилу Армстронгу было суждено занять исключительное место в истории. Пожалуй, не самый харизматичный человек, он, безусловно, был одним из самых профессиональных в работе. Любую тему, которой касался, изучал до мельчайших деталей. Работал не торопясь, тихо и безупречно. Армстронг явно не укладывался в привычный образ астронавта. Скорее напоминал педантичного инженера и держался особняком. Большинство согласились бы: заводить друзей ему было нелегко.
  
Базз Олдрин был из третьего набора астронавтов. Незадолго до этого он защитил докторскую по орбитальной механике в Массачусетском технологическом институте и держался несколько в стороне от остальных. Он носил своё воображаемое величие открыто и считал, что стоит особняком от всех. Некоторые находили его высокомерным. Неудивительно, что он стал довольно большим одиночкой, и мало кто спешил с ним сближаться.
Ещё один представитель третьего набора, который запомнился мне, — Джин Сернан. Едва тридцатилетний, он, казалось, с самого начала думал только о Луне. Был чрезвычайно увлечён. Что бы ни предстояло сделать — он всегда хотел сделать больше. Объяснишь что-то — он хочет копнуть глубже. Нередко мне приходилось собирать группу инженеров, потому что он хотел досконально разобраться в какой-нибудь системе. У него была одна идея-фикс: «Я хочу на Луну и сделаю для этого всё». У Джина был настоящий дар слова. Он всегда выражался предельно ясно и умел быстро расположить людей вокруг. Когда был чем-то доволен, непременно хватал тебя за руку и одаривал широкой уверенной улыбкой. Говорить «спасибо», когда считал, что ты сделал что-то хорошо, ему было совсем не трудно.
Вся программа «Джемини» на протяжении 1964 года отставала от графика — видимо, из-за ряда проблем в разработке, с которыми НАСА боролось в 1962–1963 годах. Первый пилотируемый полёт мы первоначально надеялись провести в октябре 1964-го, но вскоре эта идея рухнула. Расходы значительно превышали бюджет, а ракета «Титан-2» доставляла немало головной боли. С первых же испытательных пусков была обнаружена значительная продольная вибрация. Она могла нагружать полезный груз до 5 g в осциллирующем режиме — намного больше того, что способен выдержать астронавт.
Пока компания Martin работала над проблемой вибрации, North American Aviation билась над системой параплана. Первоначально эту идею приписывают инженеру из Лэнгли по имени Фрэнсис Рогалло. Он экспериментировал со складным матерчатым крылом ещё с 1950-х годов — концепция, очень похожая на сегодняшние дельтапланы. Невзирая на критиков, руководство НАСА серьёзно рассматривало её как способ планирующей посадки возвращаемого корабля на Землю. Контракт на разработку системы получила компания North American Aviation, и она приступила к созданию прототипов и испытаниям в Лэнгли.
Макс Фаже и Крис Крафт были противниками системы параплана с самого начала. Когда серия испытательных сбросов с вертолётов была в целом признана неудачной, разгорелись споры. Хотя в последующих испытаниях были достигнуты отдельные незначительные успехи, система оказалась крайне ненадёжной, и к концу 1963 года от неё отказались.
У Martin дела с вибрацией шли лучше. Доработки магистралей подачи топлива и окислителя успешно погасили колебания. Хотя кое-какие опасения насчёт неустойчивости второй ступени сохранялись, проблемы с ракетой «Титан» уже не казались столь серьёзными.
В апреле 1964 года нам наконец удалось провести первый испытательный пуск «Джемини». Стройная ракета стартовала со стартового стола № 19 с характерным для самовоспламеняющегося топлива почти неприметным пламенем. Лёгкий клуб оранжевого дыма, выброс пара по бокам стола — и «Джемини-Титан-1» начал подъём в ярко-голубое небо; его огненный хвост был почти невидим. Поскольку системы посадки на корабле ещё не было, GT-1 планировался как трёхвитковая миссия без возвращения. Испытание системы входа в атмосферу и посадки предстояло провести на втором испытательном пуске — «Джемини-Титан-2».
Сразу начались задержки. Корабль — серийная производственная машина — опаздывал с доставкой из Сент-Луиса. Едва мы собрали всё на стартовом столе № 19, главным врагом стала флоридская погода. Сначала молния ударила в башню обслуживания, и пришлось досконально проверить все электрические компоненты. Потом прошли два урагана, и весь комплекс пришлось снять со стола и убрать в ангар. Пуск состоялся лишь в январе 1965 года, и миссия была успешно завершена. Дальше, казалось, ничто не стояло на пути. Следующий запуск — «Джемини-Титан-3» — должен был вывести Гаса Гриссома и Джона Янга на орбиту.
Гриссом и Янг вместе со своими дублёрами — Уолли Ширрой и Томом Стаффордом — тренировались уже многие месяцы. Поначалу они работали на тренажёре «Джемини» в Сент-Луисе. Затем тренажёр упаковали и отправили в Хьюстон, где располагался Центр пилотируемых космических кораблей. Второй тренажёр «Джемини» находился на мысе, так что астронавты регулярно работали в обоих местах.
С приближением полёта GT-3 белая комната снова стала популярным местом для визитёров. Накануне визита вице-президента Хьюберта Хамфри нашу территорию осматривали сотрудники Секретной службы. Стереотипные в своём роде — тёмные костюмы, ни тени улыбки, и никаких команд ни от кого принимать не намерены. Двое из них слонялись по белой комнате и мешали работать. Я попросил одного отойти. Он ответил, что не выполняет мои указания: его начальник работает в Белом доме. Тогда я сообщил, что если он намерен оставаться на этом месте, то скоро почувствует весьма горячую струю сзади. Мы как раз собирались проверить один из двигателей системы управления ориентацией корабля.
В другой раз в белую комнату нагрянули двое, скажем так, «напыщенных» чиновников НАСА из Хьюстона. Имён не помню, зато их манеры — запомнил отлично. Они осматривали всё подряд и совали нос куда попало. Наконец я решил, что им показано достаточно, и попросил уйти.
— Хочу сразу внести ясность: НАСА не подчиняется подрядчикам, — заявил один из них. — Когда уходить — мы решим сами.
Я ответил, что, невзирая на его представления, белая комната находится под моим руководством, и они мешают нашей работе.
Он смерил меня недобрым взглядом и коротко отрезал: — Жаль. — Повернулся спиной и завёл разговор с напарником.
— Ладно, — сказал я. Взял трубку и позвонил охраннику внизу, у основания башни обслуживания. Через несколько минут на рампе появился мигающий красный огонь автомобиля охраны Pan American. Ещё через три минуты двое охранников в форме уже стояли с нами в белой комнате.
— Кого прикажете сопроводить? — спросил один из них.
Я указал на обоих господ. Тут они почуяли, что дело принимает серьёзный оборот.
— Ладно, мы уже всё осмотрели. Уходим.
— Боюсь, уходить вам придётся с нами, — сказал охранник. — Мы доставим вас на КПП, а ваш руководитель пусть приедет за вами сам.
После этого случая моя репутация дошла до Хьюстона. Не раз и не два мне доводилось слышать, как кого-то знакомили со мной: «Вот тот самый злодей, который вызвал охрану на такого-то».
Занятно, что чем выше человек стоял в иерархии, тем охотнее он соблюдал наши правила. Не трогать корабль, не нависать над люком, проверить карманы. Эти почти никогда не создавали проблем. Считали правила не для себя как раз мелкие чиновники.
  
Думаю, порой и «Макдоннелл» беспокоился, что я слишком строг. Однажды утром Джон Ярдли вызвал меня в кабинет и спросил про слух, который до него дошёл. Якобы я вытурил мистера Мака из белой комнаты во время недавнего визита.
— Я такого никогда бы не сделал, — сказал я Джону.
Правда состояла в том, что мистер Мак действительно был в белой комнате и своими вопросами отвлекал всех от работы. Мне нужен был вежливый способ намекнуть ему на выход.