Неразрывная цепь
В конце 1967 года начали проявляться многочисленные новшества. Два наиболее очевидных изменения в корабле касались люка и состава атмосферы внутри кабины во время испытаний. Модифицированная версия люка спасательного кожуха осталась, однако два основных люка корабля были заменены одним. В аварийной ситуации его можно было открыть менее чем за 20 секунд. И больше никакого чистого кислорода на борту во время испытаний. Смесь кислорода и азота, значительно менее способная поддерживать горение, должна была использоваться при любой необходимости наддува кабины. Одни лишь эти два нововведения исключали повторение январской катастрофы.
В белой комнате и на служебных конструкциях были установлены новые противогазы и огнетушители, а также разнообразное аварийное оборудование. При заправке и других опасных операциях костюмы из NOMEX стали обязательными. Была установлена система канатной дороги — развитие той, что мы разработали для «Джемини»: ещё довольно примитивная, но справлявшаяся с задачей. У подножия башни обслуживания три бронетранспортёра M-113 дежурили в готовности эвакуировать людей с площадки в случае аварии. Это породило новое требование ко всем астронавтам: теперь им нужно было уметь водить танк. Думаю, эта маленькая обязанность пришлась им весьма по душе.
Мы продолжали интенсивные тренировки по отработке действий при различных видах чрезвычайных ситуаций. Специальная группа техников белой комнаты прошла подготовку по противопожарной защите, спасению и оказанию первой медицинской помощи. На рукавах белых рабочих комбинезонов они носили жёлтые нарукавные повязки. На каждой смене начальник цеха был обязан следить за тем, чтобы на площадке присутствовало минимально необходимое количество «жёлтых повязок». Все на площадке чувствовали себя чуточку спокойнее, видя этих ребят рядом.
Каждый член моего расчёта предстартового обслуживания был добровольцем и отбирался лично мной. Среди физических требований — умение извлечь из командного модуля полностью облачённого астронавта весом более 120 кг (260 фунтов) в автономном дыхательном аппарате. Пройти это испытание было нелегко. Требовалась отличная физическая форма. Далеко не каждый желающий получал эту должность.
Расчёт предстартового обслуживания состоял из шести человек: руководитель стартового расчёта, резервный астронавт, механик, инспектор НАСА и два техника по скафандрам. Состав расчёта на протяжении всей программы «Аполлон» оставался неизменным. В случае аварии эти люди были обязаны эвакуировать весь экипаж из корабля менее чем за две минуты.
Как и на «Джемини-Титан-3», Уолли был дублёром Гаса на «Аполлоне-1». Следующий полёт, намеченный на осень 1968 года, предстояло лететь ему. Он должен был командовать экипажем «Аполлона-7», в состав которого входили новички Донн Эйзели и Уолт Каннингем.
С появлением постоянных объектов для всех в Космическом центре Кеннеди условия труда существенно улучшились. Астронавты располагали просторными жилыми помещениями на третьем этаже Корпуса операций и испытаний. В каждой миссии было задействовано три экипажа: основной, дублирующий и экипаж поддержки. Для девяти астронавтов было обустроено три апартамента, каждый из которых включал три отдельные спальни и гостиную. Меблировка была вполне приличной — примерно то, чего можно ожидать от недорогого отеля. Помимо апартаментов, на третьем этаже размещались кухня, спортзал и конференц-зал. В другой части большого здания — залы для игры в хэндбол — американскую игру, где мяч отбивают ладонью об стену, а в задней — барокамера для проведения испытаний корабля.
Хотя «Аполлон-7» стартовал бы со стартового стола № 34 — на другом берегу реки Банана от Космического центра Кеннеди, — это была последняя пилотируемая миссия с объектов ВВС. Мы находились в переходном периоде и переносили всю свою деятельность на остров Меррит. Огромная территория называлась MILA (произносится «Майла»), что расшифровывалось как Merritt Island Launch Area — Стартовый район острова Меррит. Весь этот район, по площади превосходивший сам мыс Канаверал, был отдан исключительно программе «Аполлон». Мы по привычке называли его всё «мысом», но фактически это был Космический центр Кеннеди.
На южном конце MILA, прямо к западу от комплексов 19 и 34, располагались Корпус операций и испытаний, учебный корпус лётных экипажей и новое здание штаба Космического центра Кеннеди. На севере вздымался Корпус вертикальной сборки (КВС) — как квадратная гора. Завершённый в 1965 году, КВС был крупнейшим в мире закрытым сооружением с открытым внутренним объёмом. Почти равный высоте монумента Вашингтону и более чем вдвое превосходящий футбольное поле в обоих направлениях, он был просто огромным. Огромным! Настолько большим, что внутри можно было провезти Статую свободы, ни за что не задев. На его наружную обшивку ушло более миллиона квадратных футов (около 93 000 м²) утеплённого алюминиевого сайдинга. В исполинском нутре здания монтировались ракеты-носители «Сатурн-5», увенчанные командными модулями «Аполлон». Рядом с КВС новый Центр управления запуском (ЦУЗ) с четырьмя залами пуска смотрел на восток. Четырёхэтажное бетонное здание было архитектурным шедевром — прекрасное сочетание стиля и функциональности. Очень скоро оно стало нервным центром всех испытаний и пусков. В трёх милях к востоку от КВС/ЦУЗ, всего в четверти мили (400 м) от берега Атлантического океана, находились два наших новых стартовых стола — № 39А и № 39Б. С этих позиций и предстояло начать наш штурм Луны.
Начало 1968 года выдалось очень напряжённым. Пока моя компания, «Норт Американ Рокуэлл», продолжала работать над модернизированным командным модулем, все остальные были заняты испытаниями и подготовкой. Многие астронавты проводили большую часть времени на мысе. Помню, как Уолли однажды пошутил, что его брак уцелел только потому, что он вечно где-то пропадает.
У астронавтов был в распоряжении симпатичный пляжный домик на стороне ВВС. Но назойливые журналисты не давали им покоя, стоило выйти за пределы территории мыса. Как в «Меркурии» и «Джемини», многие ребята приходили ко мне домой — найти убежище. Иногда просто отдохнуть или поработать с документами. Иногда — порыбачить или покататься на водных лыжах.
Один случай на водных лыжах мне особенно запомнился. Кажется, это было ещё в период «Джемини» — точно не помню. Джон Ярдли вёл лодку, буксируя Уолли. Джон повернулся назад, смотрел на него, смеялся и махал рукой. Когда он обернулся к управлению, то обнаружил, что завёл лодку в узкую протоку. Он крутанул руль на 180 градусов, едва избежав столкновения. Уолли швырнуло в сторону, и он проскользил прямо на сушу. В тот момент было смешно, но я не могу представить, что было бы, сломай Уолли ногу. Врачи всегда были настоящей занозой — постоянно придирались и следили за своими беспокойными пациентами. Вытащи кого-нибудь из них да ещё покалечь — и ты в большой беде.
Среди астронавтов большой популярностью пользовался хэндбол, и они регулярно занимались на кортах в Корпусе операций и испытаний. У Уолли с Диком Гордоном шло нешуточное соперничество — оба стремились выяснить, кто лучше. Однажды, когда я там болел за обоих, Дик повернулся ко мне с недобрым взглядом.
— Ну что, умник! Я и сидя на полу тебя уделаю.
Упустить такое я не мог. Я принял вызов и вскоре оказался в жёсткой игре — Гордон носился по корту, буквально сидя на полу. Я посылал мяч в любой угол. Не важно. Там уже ждал он — на пятой точке — и отражал мяч под таким углом, что мне до него было не добраться. Он меня размазал.
Врачи постоянно требовали от астронавтов анализы. То одно, то другое. Однажды Уолли это надоело до такой степени, что он наполнил пятигаллонную (19-литровую) бутыль разбавленным чаем. Добавил немного жидкого мыла, взболтал — получилась нужная пена. Налепил стикер «Хрупко — обращаться осторожно» и открытку «Моча Уолли» — и поставил это на стол медсестры Ди О'Хары. «Вот, этого им надолго хватит». Бедняги. В каком-то смысле мне их было искренне жаль. Они работали невероятно долгие часы и почти не имели свободной минуты. Сходить в ресторан или в кино без того, чтобы к ним пристали репортёры или охотники за автографами, было практически невозможно. У нас всегда было негласное правило насчёт времени, проведённого вместе «после работы»: никаких автографов, никаких интервью, никаких посторонних. Только в это время эти люди могли перевести дух, и я ревностно оберегал их покой.