Варяг IV (СИ)

Я вынырнул из воспоминаний и в очередной раз взглянул на плац.
Воины продолжали тренироваться. Солнце уже поднялось высоко, заливая площадь ярким светом. Грязь на плацу подсохла, превратившись в твердую, утрамбованную тысячами ног поверхность. Пыль висела в воздухе, позолоченная солнечными лучами.
Они были мастерами своего дела. Каждый из них стоил троих обычных воинов. Я тренировал их сам, учил тем приемам, которые помнил из своего мира. Работа ног. Уклоны. Использование инерции противника. Удары не в лоб, а в слабые места — в подколенные сухожилия, в подмышки, в шею.
  
Они впитывали знания как губки. У них был природный талант к войне, обостренный поколениями, жившими мечом и топором. Им нужно было только показать направление.
Но нас было немного.
Слишком мало для той войны, что маячила на горизонте. Сыновья Харальда все еще грызлись между собой, но это не могло длиться вечно. Рано или поздно один из них победит, сядет на трон отца и вспомнит, кто убил его родителя. И тогда на Буян обрушится вся мощь западных земель.
Нужно было реформировать армию.
Я вздохнул, наклонился и поднял мешок, что лежал у моей ноги. Туго набитый, с тугими кожаными стенками.
В последнее время Астрид спала долго. Беременность забирала у нее много сил. Живот сильно вырос, двигаться стало трудно, и она позволяла себе роскошь валяться в постели до полудня. Я заходил к ней каждое утро, целовал в лоб, приносил завтрак. Сегодня это была овсяная каша с медом и сушеными ягодами. Она улыбнулась сквозь сон, погладила меня по щеке теплой, сонной рукой и прошептала: «Иди, мой конунг. Я еще посплю». Я поцеловал ее в живот — круглый, тугой, — и тихо вышел, стараясь не скрипеть дверью.
Мешок был тяжелым. Я перекинул его через плечо и направился к лестнице.
Когда я вышел на плац, все воины вдруг замерли.
Их было около трех десятков — мужчины и женщины, ветераны и молодежь, все в обычных льняных рубахах, с деревянными мечами в руках. Они стояли неподвижно, глядя на меня, и в их глазах горел тот особый огонь, который бывает только у людей, готовых идти за своим вождем в огонь и воду.
Я прошел в центр плаца, бросил мешок на землю и оглядел их.
Пыль оседала на мои сапоги, на подол плаща. Солнце припекало макушку. Где-то далеко кричали чайки, и этот крик смешивался с тяжелым дыханием воинов, с шелестом ветра в молодой листве, с отдаленным стуком топоров со стройки.
— Братья и сестры по оружию! — начал я, стараясь, чтобы голос звучал громко и уверенно. — Впереди нас ждут сражения и слава!
Многие одобрительно загудели. Кто-то стукнул мечом о щит. Кто-то выкрикнул мое имя. Рыжеволосая девушка, та самая, что уложила здоровенного парня, улыбнулась мне — широко, открыто, и в этой улыбке была такая сила, что у меня на душе потеплело.
— Но нас мало! — продолжил я, и гул стих. — Слишком мало для той войны, что грядет. Поэтому каждый из нас должен стоить троих.
Я наклонился, развязал мешок и достал содержимое.
В левой руке у меня оказался новенький, компактный арбалет. Ложе из ореха — темное, гладкое, отполированное до блеска. Стальная дуга — Торгрим ковал ее три дня, закаливал в масле, правил на камне. Тетива из крученых жил — упругая, тугая, готовая метнуть смерть на сотню шагов.
В правой руке возникла глиняная граната. Небольшой горшок с узким горлом, запечатанный воском. Внутри него находилась улучшенная версия пламени Суртра, смесь, которая горела ярко, долго и не гасилась водой. Сбоку торчал тряпичный фитиль, пропитанный смолой.
Воины смотрели на мои руки с любопытством. Кто-то перешептывался. Кто-то вытягивал шеи, пытаясь рассмотреть диковинные предметы.
Я вскинул арбалет, прицелился и выстрелил.
Болт сорвался с ложа с коротким, тугим звоном. Я даже не успел проследить его полет — только услышал, как он вонзился во что-то деревянное. Щит, что висел под козырьком моего дома — метрах в тридцати от меня, на уровне второго этажа, — качнулся на веревках. Болт пробил его насквозь. Острый наконечник высунулся с обратной стороны, и оттуда закапала смола, которой щит был пропитан.
— Подойдите и посмотрите на результаты выстрела! — сделал я приглашающий жест.
Воины двинулись к дому, сгрудились под щитом, задрали головы. Кто-то присвистнул. Кто-то выругался вполголоса. Рыжеволосая девушка протянула руку, потрогала торчащий наконечник и покачала головой. На их лицах застыло недоуменное восхищение.
Пока они там возились, я высек кресалом сноп искр, раздул трут и поднес огонек к фитилю гранаты. Тряпка задымилась, потом занялась ровным, неярким пламенем.
— Увидели! — крикнул я. — Отлично! А теперь смотрите вот на это!
Воины обернулись.
В трех десятках шагов от меня, на пустыре, что примыкал к плацу, стояли три соломенных чучела. Их поставили еще осенью для тренировок в метании копья, и за зиму они превратились в облезлые, покосившиеся фигуры, едва напоминающие людей. Солома выцвела, вылезла, деревянные колья, на которых они держались, почернели от сырости.
Я размахнулся и метнул «гранату».
Глиняный горшок описал в воздухе высокую дугу, сверкнул на солнце — на миг я даже увидел отражение неба в глазури — и разбился о камни прямо у подножия чучел.
Из осколков выплеснулась маслянистая жидкость, и фитиль, упавший рядом, поджег ее. Сразу раздалось шипение — тихое, злое, похожее на голодного змея.
Пламя взметнулось мгновенно. Яркое, желто-белое, с багровыми прожилками. Оно охватило все три чучела разом, взбежало по соломе, лизнуло деревянные колья, на которых они держались. Воздух наполнился запахом гари и горящей смолы.
Чучела горели как факелы. Солома трещала, искры летели во все стороны, черный дым поднимался к небу жирным, тяжелым столбом. Я чувствовал жар даже на расстоянии.
Воины попятились. Кто-то вскрикнул. Кто-то выхватил меч, будто собирался рубить пламя. Рыжеволосая девушка заслонилась рукой, но глаз не отвела — смотрела… смотрела, как завороженная.
Но тут из-за домов выбежали мальчишки — мои посыльные, которых я заранее расставил с ведрами воды. Они подскочили к горящим чучелам и выплеснули воду на огонь.
Пламя зашипело, дернулось, но не погасло. Оно продолжало гореть, лизать мокрую солому, и мальчишкам пришлось забрасывать его землей и песком, прежде чем огонь наконец унялся. На месте чучел остались только черные, дымящиеся головешки.
На плац легла мертвая тишина.
Я повернулся к своим воинам. Они смотрели на меня — и в их глазах я видел то, что хотел увидеть. Удивление. Восхищение. И жадный, голодный блеск.
— С сегодняшнего дня мы начинаем новые тренировки! — бросил я, хищно усмехнувшись.
Ответом мне был рев.
Три десятка глоток взорвались криками, воем, стуком мечей о щиты. Женщины визжали, мужчины орали, и в этом шуме я слышал одно слово, повторяющееся снова и снова:
— Рюрик! Рюрик! Рюрик!
Я поднял руку, призывая к тишине.
— Эта штуковина зовется арбалетом, — сказал я, поднимая оружие над головой. — Выучитесь стрелять из него — и никто не подойдет к нашим стенам на расстояние полета стрелы. А это, — я ткнул пальцем в дымящиеся останки чучел, — «Молотовка». Выучитесь метать её — и враг сгорит в своем же лагере, даже не успев обнажить меч.
Я обвел взглядом своих бравых рубак. Глаза каждого горели энтузиазмом.
— Этому оружию я буду учить вас сам. Каждого. Лично. А потом… потом мы пойдем на Запад. И покажем сыновьям Харальда, что значит гневить Буян!
Рев возобновился. Воины били себя в грудь, трясли оружием, и плац превратился в бедлам.
Я стоял посреди этого хаоса и чувствовал, как по спине бегут мурашки.
  
Только что был сделан шаг на пути к армии нового толка…
 Глава 10 
Когда я наконец оторвал взгляд от берестяных «грамот», солнце уже вовсю колотило в ставни. Глаза слезились, а в висках стучало от бессонницы. Чертежи и надписи расплывались передо мной цветными пятнами: охристые линии водопровода, красные кресты укреплений, чёрные точки будущих дозорных вышек. Всё смешалось в голове в один бесконечный узел, который я пытался распутать уже третью ночь.