Варяг IV (СИ)

Как настоящему мужчине, мне хотелось всего и сразу… И я мечтал объять необъятное…
На столе громоздились ГОРЫ бересты. Я с отуплением перебирал их, будто какие-то чётки…Помимо всего прочего были тут и податные списки, и планы новых кузниц, и схемы арбалетов, которые я улучшал день за днём, добиваясь большей дальности и точности. На одном листе чернел рисунок водяного колеса для новой мельницы, на другом -корявый набросок нового типа драккара с улучшенными обводами, на третьем — список имён, кому из ветеранов выделить землю под хутора…
  
Я взял очередной шероховатый лист и долго смотрел на него, не видя ни строчки. Голова гудела, как паровоз перед отправкой… Мысли путались, цеплялись одна за другую, и словно невод, угодивший в траву, никак не желали распутываться…
Где-то за окном кричали чайки. Их голоса врывались в комнату вместе с тёплым летним ветерком, который кружил по воздуху дух моря и цветочную пыльцу. Я не замечал этого запаха уже неделю. Не замечал ничего, кроме своих чертежей и расчётов.
На стене, над моим столом, висел меч — тот самый, что я выковал для себя месяцем ранее. Лезвие тускло поблёскивало в утреннем свете, а на рукояти, обмотанной полосой тюленьей кожи, дерево потемнело от пота — я много раз брал его в руки эти недели, взвешивал, примерялся, привыкал к его песне. В свете закатного солнца, падающего из окна, на клинке проступала тонкая рябь — следы оселка, которым я правил лезвие после каждой тренировки.
На навершии Торгрим вырезал руну — Отал, знак наследия, родовой земли и дома. Этот меч должен был беречь то, что находилось за моей спиной: стены, за которыми спала моя жена, очаг, у которого мы грели руки, земля, где будут расти наши дети.
Скрипнула дверь…
Я поднял голову и устало улыбнулся. Астрид стояла на пороге, чуть склонив голову набок. Лучи солнца превращали её рыжие волосы в рубиновый шёлк. Я видел каждую веснушку на её лице — эта золотистая россыпь с приходом лета становилась только ярче.
Платье из тонкого льна струилось вдоль тела, но там, где рос живот, ткань туго натягивалась и повторяла умилительную округлость. Одной рукой она придерживала его снизу, другой опиралась о косяк — усталость последних месяцев проступала в каждом движении, но её улыбка оставалась прежней — ради неё я был готов строить города и жечь корабли.
— Ты опять не ложился? — спросила она тихо.
— Мне нужно закончить, — ответил я, не отрывая от неё восхищенного взгляда. — Если мы успеем проложить трубы до осени, через какое-то время сюда приедут купцы и увидят город, где из стен течёт вода. Они расскажут об этом в других землях. Сюда потянутся люди — не только за мехами и железом, но чтобы жить там, где о тебе позаботились. Это основа, на которой будет стоять Новгород. Без неё мы останемся обычным захолустьем, каких сотни.
— Рюрик.
Она подошла и положила ладонь на мою руку. Я не удержался и поцеловал ее нежные пальцы.
— На дворе лето… — сказала она, и я почувствовал её дыхание у себя над затылком. — Ты уже неделю из дома не выходишь. Эйвинд вчера спрашивал, не заболел ли ты. Я ответила, что ты просто очень занят. Он не поверил. Сказал, что это не занятость, а самая настоящая глупость — сидеть в духоте, когда весь фьорд сияет. Сказал, что если ты забыл, как пахнет море, то он готов напомнить — силком утащит на берег и окунёт с головой.
Я поднял голову. Синие глаза Астрид блестели летними васильками. Усталость в них боролась с нежностью и безнадежно проигрывала. Она стояла надо мной, положив руку на живот, и улыбалась той особенной улыбкой, какой женщины улыбаются самым безнадёжным мужьям. За две жизни я не встречал никого прекраснее…
— Прости… — сказал я, откладывая стило в сторону. — Наверное, ты права. Совсем заработался.
Она провела ладонью по моим волосам и поставила передо мной кружку. Внутри плескался тёмно-рубиновый морс, от которого по комнате разнёсся запах брусники и мяты.
Я сделал глоток. Холод обжёг горло, разлился по груди приятным ознобом. Голова прояснилась ровно настолько, чтобы я понял, насколько сильно устал.
— Он сегодня толкался всю ночь, — сказала Астрид, гладя живот. — Не давал спать. А может, и она. Вёльва сказала — у нас будет двойня, но кто из них сегодня буянил, я не угадала. Старуха говорит, что наш род продолжится и что дети будут сильными. — Она помолчала, потом добавила: — Я ходила к ней на прошлой неделе. Она говорит, что один будет воином, а другая — хранительницей знаний. Как ты. Будет помнить то, что другие забывают.
— Неужели? — я с трепетом положил ей ладонь на живот.
Кожа под пальцами была горячей… Я чувствовал, как там, в глубине, бились сразу два сердца, как два крошечных существа ворочались и искали удобное положение… Один сильный толчок пришёлся мне прямо в ладонь. Второй отозвался где-то сбоку, будто в ответ. Я замер, прислушиваясь к этому разговору, который вели между собой те, кого мы ещё не видели, но уже любили больше жизни.
— Сильные… — с гордостью сказал я.
— Не удивлюсь, если наша дочь тоже будет воительницей. — вздернув носик, улыбнулась Астрид. — У нас девушки тоже умеют драться. Сам знаешь.
Я улыбнулся, вспомнив рыжеволосую девицу на плацу. Она и правда умела драться лучше многих мужчин. На прошлой неделе она уложила на лопатки троих здоровенных парней из младшей дружины, и те потом ходили с синяками и краснели, когда она проходила мимо. Один из них, молодой Берг, даже пытался за ней ухаживать — приносил цветы, помогал таскать воду. Она только смеялась и говорила: «Сначала победи меня в честном бою, тогда и поговорим». Он до сих пор не победил, но очень старался…
— Если такое случится, мы с тобой лишимся сна… Ты ведь понимаешь? — заметил я.
— Дурачок… Когда на свет появляются дети, любящие родители навсегда забывают про покой. Таково наше бремя… — Астрид наклонилась и поцеловала меня в лоб. — Иди прогуляйся. Да подыши свеж…
Дверь распахнулась, едва не слетев с петель.
Эйвинд материализовался на пороге, будто гроза в ясный день, — внезапно, шумно и с обещанием перемен. Волосы у него были взлохмачены, словно он схватился за молнию. Рубаха выбилась из штанов, а на лице застыло выражение кота, который только что добрался до сметаны. Через плечо болтался старый бурдюк, который, наверняка, помнил его деда. Пробку венчала кривая и несуразная руна, словно ее ребенок нацарапал. Эйвинд вырезал её в тот вечер, когда мы впервые за зиму выпили мёда на крыльце, и с тех пор он клялся, что она приносит ему удачу. И знаете, я ему верил. Потому что у человека, который так верит в свою кривую руну, удача просто не может не водиться. В руках он держал простые удочки, с леской из конского волоса и грузилами из обожженной глины. И во всём его облике было столько жизни, что мне вдруг стало стыдно за эти горы бересты на столе.
— Конунг! — заорал он так, что оконные ставни закачались. — Хватит портить зрение своими каракулями, аки монах южный! Надо и жизнью наслаждаться! К тому же у меня скоро именины.
Я посмотрел на него скептически.
— Именины? У тебя каждый день именины. Ты каждый день находишь повод выпить.
— Но эти будут особенные! — Эйвинд подмигнул, сверкнув голубыми глазами. В его взгляде искрилась затаённая радость гордеца… Но он тут же отвернулся, и видение исчезло. — Но сейчас не об этом! Оглянулся бы! Солнце светит! Погода — лепота! Море гладкое, как кожа красавицы! Мужики говорят, рыба клюёт на пустой крючок! Чего ещё надо для счастья?
Я открыл рот, чтобы сказать, что у меня дела, что надо закончить расчёты, что без меня ничего не построится. Но Астрид схватила меня за ворот рубахи и подняла с места.
  
Силы в ней было больше, чем я думал. Она буквально вытолкала меня за дверь.
— Иди, — сказала она. — И чтоб без рыбы не возвращался!
— Но моя работа… — попытался возразить я, хватаясь за косяк.
— Подождёт! — Она уже закрывала дверь, но в последний момент добавила мягче: — Правда, иди. Тыв последнее время как летучая мышь в пещере… Проветрись.