Варяг IV (СИ)

Дверь захлопнулась. Я остался стоять в сенях, хлопая глазами.
Эйвинд стоял рядом и довольно скалился, протягивая мне бурдюк с горячительным.
— Ну что, брат, — сказал он. — Попался? А теперь пошли, пока она не передумала и не привязала тебя к столбу для верности.
Я вздохнул и поплёлся за ним…
Тропинка вела нас вдоль берега, то взбираясь на холмы, то спускаясь к воде. Слева лежало бескрайнее синее море, подёрнутое мелкой рябью. В летней воде купалось солнце, дробясь на тысячи бликов. Они вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли… Казалось, сама вода дышала светом. На горизонте кутались в дымку мелкие острова. Когда-то с той стороны к нам приплыл Харальд, но теперь эти мелкие участки суши просто спали там, вдалеке, тихие и безобидные, как старые враги, которые уже никогда не поднимут меч.
  
Справа поднимались холмы, покрытые цветущими травами. Иван-чай горел розовым пламенем, ромашки белели россыпями, где-то в низинах желтел дрок. Воздух был напоён их пьянящими и терпкими ароматами. Растолстевшие пчёлы гудели над цветами, перелетали с одного на другой, собирали нектар. А где-то в траве стрекотали кузнечики…
Мы шли не спеша. Эйвинд насвистывал какую-то мелодию — старую песню о Торе и великанах, ту самую, что поют в тавернах по вечерам. Мотив был простой, даже примитивный, но в устах Эйвинда он звучал как-то по-особенному — весело, задорно, будто сама жизнь пела его голосом.
Охрана держалась на расстоянии — шагах в пятидесяти, не ближе. Эйвинд настоял: «Мы же не на войну, а душу отвести! Я, может, с тобой по-человечески поговорить хочу, без лишних ушей».
Я покосился на него. Он шагал рядом, бурдюк болтался на плече, удочки он нёс как копья — торжественно и гордо.
— И о чём же ты хочешь поговорить? — спросил я.
— А вот придём на место, сядем, выпьем — тогда и поговорим. — Он хитро прищурился. — Не на ходу же такие дела решать.
По пути нам встречались другие буянцы. Старик с вязанкой хвороста, завидев меня, тут же остановился и поклонился. Я кивнул ему в ответ, и он пошёл дальше, снова согнувшись под своей ношей. Потом нам повстречалась женщина с корзиной яиц. Она тоже опустила голову, прижав руку к груди. Яйца были свежими, ещё тёплыми — она прикрывала их льняной тряпицей, но я всё равно заметил, как осторожно она одёрнула край, будто боялась, что я могу их раздавить одним взглядом. А сама украдкой разглядывала меня, как товар на торгу. Я поймал себя на том, что и сам смотрю на неё с таким же любопытством: что видит во мне эта женщина? Конунга? Чужака? Спасителя? Или просто человека, которому повезло оказаться в нужное время в нужном месте?
Эйвинд, глядя на это, зубоскалил:
— Привыкай, брат. Теперь ты у нас аки король южный! Скальды уже слагают о тебе саги, а девушки скоро в очередь выстроятся, чтобы на шее у тебя повиснуть.
— Астрид мне голову оторвёт, если кто-то повиснет на мне…
— Ну, Астрид — это отдельный разговор. — Эйвинд задумчиво почёсывал бороду. — Она у тебя та ещё валькирия. Я бы с ней ссориться не рискнул. Помню, как она тебя отчитывала после той тренировки с хускарлами. Я тогда подумал: лучше сто врагов в бою, чем одна разгневанная жена.
Я усмехнулся, вспомнив тот день. Астрид и правда умела быть убедительной.
— Ты мне много раз говорил, что никогда не женишься, но что у тебя с той рыжеволосой? — спросил я, меняя тему. — Которая на плацу всех укладывает. Говорят, она на тебя заглядывается.
Эйвинд поперхнулся воздухом.
— С чего ты взял?
— Люди говорят. Такое не скроешь, Эйвинд.
— Люди много чего говорят. — Он отвёл глаза, но я заметил, как его шея покраснела. — Она просто хороший воин. И я ее уважаю.
— Ага! — Я улыбнулся. — Уважаешь… Прямо как тот парень, который ей цветы постоянно носит.
— Какой парень? — с треском выдал себя Эйвинд. Конспиролог хренов…
— Есть там один. Смазливый такой, весь из себя важный, как петух перед боем.
— Имя… — мой друг буквально зарычал, будто уже примерялся к топору.
— Не помню. — оскалился я. — Из головы вылетело.
— Тоже мне! Мудрец выискался! — насупился Эйвинд. — Даже одного имени запомнить не можешь!
— Да вот как-то так. — я беззаботно пожал плечами.
— Ай! Ладно! — сдался Эйвинд и махнул на меня рукой. — Я вообще не про то! Она… она сама ко мне подошла и спросила, как лучше меч держать. Ну, я и показал. Вот и всё.
— И всё?
— И всё! — он опять насупился, но в его глазах плясали чертики. — Хватит про меня. Ты лучше скажи, когда Астрид родит. Вёльва сказала — к концу лета. Это точно?
Я вздохнул.
— Вроде бы… Я уже всё приготовил. Комнату отдельную, повитуху лучшую, травы… Всё, что могу.
— Не переживай, брат. — Эйвинд хлопнул меня по плечу. — Астрид сильная. Она справится. А если что — я рядом. Помогу чем смогу.
— Боюсь, брат… В этих делах мы с тобой оба бессильны.
Мы пошли дальше. Тропинка вывела нас к небольшой бухте, скрытой от глаз высокими скалами. Здесь было тихо, волны лениво облизывали берег. Песок золотом переливался в лучах солнца и прятал в своем сиянии крошечные ракушки.
Валун, на котором мы устроились, был большим и плоским, словно сам Тор когда-то присел здесь отдохнуть после долгой битвы и забыл забрать свой трон. Солнце нагрело его за день, и теперь это тепло медленно разливалось по телу, как хороший мёд. Лишайник покрывал камень серо-зеленой вязью. Волны набегали на него с тихим шипением и отступали, оставляя мокрые разводы…
Эйвинд профессионально забрасывал удочки. Движения его были точными, выверенными — он явно делал это не в первый раз. Леска ровно ложилась на воду, поплавок замирал, и только лёгкая рябь расходилась вокруг. Он достал из кармана горсть червей и ловко насадил одного на крючок…
Я же просто сидел и смотрел на море. Синее, бескрайнее, оно уходило за горизонт, сливаясь с небом в одной неразличимой линии. Где-то там, за этим горизонтом, лежали земли, откуда скоро должна была прийти беда.И было чудом, что она не явилась весной! Северо-западные земли сейчас щедро омывались кровью: сыновья Харальда всё ещё грызлись за власть, и им было не до нас…И это не могло не радовать…
Эйвинд достал бурдюк, отпил большой глоток, крякнул и протянул мне.
Я сделал большой глоток. Мёд оказался крепким и горячим, будто сам Один варил его в своём котле, добавив для верности вереска, дягиля и можжевеловых ягод. У меня защипало язык и перехватило дыхание. Напиток обжёг горло, провалился в желудок горячим комком, я поморщился, но тут же почувствовал, как по телу разливается глубокое тепло.
— Мы пьем с утра. Ты это понимаешь?
— Так это для храбрости! — ухмыльнулся Эйвинд. — Рыба нынче упрямая и сильная, без храбрости не поймаешь!
Мы замолчали. Я смотрел на поплавок, который слегка подрагивал на волнах, и думал о своём. Эйвинд сидел рядом, задумчивый, без обычных шуточек. Это было необычно — он редко позволял себе такую серьёзность.
Волны набегали на берег с ровным, успокаивающим шумом. Где-то кричали чайки — их голоса вплетались в этот шум, делали его живым и настоящим. Солнце припекало макушку, и я чувствовал, как по спине ползут тёплые мурашки.
— Красиво здесь, — сказал я наконец.
— Ага, — кивнул Эйвинд. — Я всегда любил рыбачить. Отец говорил: «Сынок, запомни: не важно, где ты закидываешь удочку. Важно, с кем ты рядом и о чём молчишь, глядя на воду». Я тогда не понимал, а теперь, кажется, начинаю.
— Мудрый у тебя отец был.
— Был. — Эйвинд помолчал. — И рыбу ловить умел, и людей понимал. Жаль, я не всё перенял.
  
— За отцов… — я поднял бурдюк, задержал его на мгновение, глядя сквозь тёмную кожу куда-то в прошлое, и сделал несколько долгих, плотных глотков. Мёд провалился внутрь горячей струей, и я передал бурдюк Эйвинду.
Он взял его, помедлил. Секунду смотрел на воду — туда, где далеко-далеко, за горизонтом, лежал Буян, где под курганами спал его отец. Потом поднёс бурдюк к губам.