Варяг IV (СИ)

— Надежда — плохая опора, брат. — Эйвинд посмотрел на меня. В его глазах плескалась тревога, которую он редко показывал.
— Что ты предлагаешь?
— Я предлагаю быть готовыми к любому исходу. Говоря об этом, я говорю и о Колле, кого ты так любезно простил. Он в последнее время слишком тихий. Я в таверне своих людей слушаю — народ болтает разное. Говорят, старый хрыч опять что-то замышляет.
  
Я горько усмехнулся.
— Он всегда что-то замышляет. И не только он. Заговорщиков много, Эйвинд. Больше, чем мы можем уследить. Но пока они только, в основном, говорят…
— Колль уже не раз покушался на твою жизнь — это не разговоры, Рюрик. — Эйвинд сжал кулаки. Костяшки побелели. — Такие просто так не отступают. Им власть нужна, понимаешь? Они привыкли, что их слово — закон. А тут ты со своими новшествами, с налогами, с этой стройкой… Они ненавидят тебя лютой ненавистью.
— Я знаю.
— Знаешь, но ничего не делаешь. — В голосе его зазвенела обида. — Мог бы уже давно… — Он провёл пальцем по горлу. — Одна ночь, десяток верных людей — и нет проблемы.
— И что бы это дало? — спросил я. — Убить Колля? За ним встанут другие. Убить других — встанут третьи. Это бесконечная вереница, Эйвинд. Я не могу убить всех, кто меня ненавидит. Меня самого это бесит! Но я должен думать о будущем всего Буяна!
— Мы могли бы попытаться!
Я покачал головой.
— Нет. Я устал тебе повторять! Я не хочу править кладбищем. Хочу, чтобы люди жили в мире, строили, рожали детей. Чтобы через десять лет здесь вырос город, которого не видел свет. Чтобы через двадцать лет наши внуки не знали, что такое голод и война. А для этого нужно, чтобы они сами захотели жить по-новому. Чтобы увидели, что новое — это не страшно, это выгодно. Что строить — не менее почётно, чем разрушать.
Эйвинд долго смотрел на море, потом тяжело вздохнул, как после долгого перехода.
— Иногда мне кажется, брат, что ты не от мира сего. — Он посмотрел на меня, и в глазах его плескалась смесь восхищения и тоски. — Месть для викинга — главное! А ты всех прощаешь! Таких, как ты, здесь не было никогда. Может, поэтому боги и послали тебя нам.
— Может… — согласился я. — А может, я просто упрямый глупец…
Он хмыкнул, и напряжение спало.
— Это точно. Упрямый, как сто северных быков.
Мы ещё немного посидели, глядя на море. Эйвинд поймал ещё одну форель, потом ещё одну. К концу рыбалки в мешке плескалось пять рыб, и это был неплохой улов…
— Хватит, — сказал он, начиная сматывать удочки. — А то Астрид решит, что мы тут утонули. А ей сейчас волноваться ни к чему.
Я посмотрел на солнце, уже клонившееся к закату, и кивнул.
— Ты прав. Она и так на меня наседает, чтобы я больше отдыхал. Если узнает, что мы просидели здесь весь день с удочками, точно обрадуется…
— Вот и славно! Эх… Добрая уха будет! — Эйвинд кивнул на мешок с форелью.
— Согласен…
 Глава 11 
Кто-то пнул меня в бок. Затем еще раз… И еще… Я проснулся оттого, что Астрид ворочалась.
Она пыталась устроиться поудобнее, тело само искало положение, в котором можно было бы дышать. Живот уже мешал ей лежать на спине, на боку у нее затекала поясница, и каждые полчаса она переворачивалась, вздыхала, иногда стонала сквозь сон, а потом снова затихала.
Я всегда думал, что беременность — это про сияние и ожидание. Про розовые платья и счастливые улыбки. Теперь я знал, что это ещё и про то, как женщина не может завязать «шнурки», про отёкшие лодыжки, про проклятую бессонницу, про запахи, от которых её тошнит, и про страх, который она никому не показывает.
Я с любовью глядел на рыжие волосы, рассыпанные по подушке. От них шёл аромат можжевельника, перебитый сладостью спелых ягод и соли — той самой, что въедается в льняную рубаху после долгого дня, проведённого у моря… Раньше я думал, что женщины пахнут южными садами — цитрусовой коркой, привозными маслами в узких сосудах, всем тем, что можно купить в Летуаль и увезти. А она пахла так, будто родилась из этого берега. Такое не купишь ни в одном уголке мира…
Она вздохнула, приоткрыла глаза, и я увидел, как в них медленно проступает осознание: что уже утро, что она опять не выспалась, что живот снова мешает, а я, как обычно, лежу и пялюсь на нее, когда она так уязвима.
— Ты опять не спал? — спросила она. В её сонном голосе уже прорезалось знакомое раздражение.
— Немного спал.
— Немного — это сколько? — Она приподнялась на локте, и одеяло сползло, открывая округлый живот, туго обтянутый льняной рубахой. — Несколько мгновений?
— Больше… — я устало улыбнулся.
— Врёшь. — Астрид поморщилась, прижала руку к животу. — Смотри, кого ты разбудил. Теперь до вечера не успокоятся.
— Я не виноват.
— Ты — мой муж, а, значит, навсегда обречен быть виноватым! — она шутливо погрозила мне миниатюрным пальчиком и вздохнула. — Я ужасно хочу есть… Быка бы съела.
— Быка у нас нет. А вот оленина, сыр и хлеб — имеются.
— И где же они?
— В корзине. Я уже всё подготовил.
Она посмотрела на меня с подозрением, и в следующее мгновение напряжение стекло с её лица, оставив лишь живые, смеющиеся глаза и лёгкий вызов в изгибе бровей.
— Ты что, пикник задумал?
— Именно! — лукаво улыбнулся я. — И мы пойдем на наш любимый холм.
— На тот самый? — она покраснела, отвела взгляд, и я понял, о чём она думает. В прошлый раз, когда мы были там, молодой Алрик прибежал с вестью о чужих парусах. Мы тогда лежали на моём плаще, абсолютно голые… Он стоял красный, как варёный рак, и смотрел в землю. А Астрид потом три дня не могла на него смотреть без смеха.
— На тот самый… — подтвердил я.
Она уткнулась лицом в подушку, засмеялась, потом зашипела, прижала руку к животу — близнецы внутри отозвались на её смех.
— Тише, — сказал я. — Ты себя не бережёшь.
— Я себя берегу. Я просто смеюсь.
Она откинулась на изголовье, и я увидел, как улыбка сползает с её лица, уступая место чему-то тяжёлому…
— Вёльва сказала, что нам сейчас нельзя… — тихо проговорила она.
— Я знаю.
Она взглянула на меня с легким недоверием. Я чувствовал: в ней два пламени. Одно горело жаждой ласки и любви. Другое — страхом, что поселился в ней за последние недели… холодный, как зимний фьорд, он был готов погасить всё. И я видел, как она мечется между ними, не зная, чему отдаться.
— Что ж, пикник — это неплохо. — наконец сказала Астрид. — Хотя бы посмотрю на море и звёзды.
— Только и всего? — игриво спросил я.
— Только и всего. — она улыбнулась, но в этой улыбке уже не было прежней лёгкости.
Я помог ей сесть. Живот мешал, она кряхтела, ругалась сквозь зубы, но справилась. Я уже протянул руку к сундуку, чтобы достать платье, когда она сказала:
— Ты мне поможешь?
— Конечно.
Я достал длинное тёмно-синее платье, с вышивкой по вороту. Астрид сама выбрала цвет, сама нарисовала узор, а Ингигерд вышивала его целый месяц.
— Повернись.
Она повернулась спиной. Шнуровка шла от лопаток до пояса, и я начал затягивать, медленно, осторожно, чтобы не передавить.
— Слабее.
Я ослабил.
— Ещё.
— Ты дышать хочешь или платье носить?
— И то, и другое.
Я затянул заново, оставив спереди свободный карман для живота. Она провела ладонями по себе, поправила складки.
— Ну и вид.
— Ты прекрасна.
Она посмотрела на себя в полированную бронзовую пластину, висевшую на стене, и фыркнула.
  
— Я похожа на драккар с полным трюмом.
— На самый красивый драккар.
— Ну, и сравнение! А еще скальдом зовешься!
— Ты права… В следующий раз придумаю что-нибудь более изящное…
Она повернулась ко мне со сверкающей улыбкой. Веснушки на её лице казались россыпью золота, глаза были глубокими, синими, как вода в дальних фьордах.
— Помоги мне с башмаками.